Всего за 649 руб. Купить полную версию
Эта картина «барыня», слушающая за столом у окна фонограф, была неизменной, и не важно, что именно воровали пацаны в ее саду в зависимости от сезона. И картина поведения шантрапы тоже была одинаковая: проделав дыру в трухлявом заборе сада, пацаны набивали карманы, пазухи и рты сочными фруктами, а Лёдя, как загипнотизированный, устремлялся на звуки музыки.
Он осторожно подтягивался, влезал на подоконник, тихонько прятался за шторой и замирал, глядя, как крутятся валики фонографа, слушая, как Ленский поет: «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни» Он шевелил губами, повторяя мелодию, выговаривая слова, смысла которых не совсем понимал, и потому пел вместо «удалились» «увалились», а вместо «дни» «пни».
Обычно барыня, уплывшая в свои воспоминания и мечты, ничего не замечала вокруг. Но сегодня выходит по-другому. Где-то в саду трещит ветка, и раздается вопль свалившегося с нее пацана. Старуха бросается к окну и обнаруживает Лёдю. Она вцепляется в юного меломана и принимается лупить его мухобойкой.
А-а-а! вопит Лёдя. Тетенька, отпусти!
Ах ты, бесстыдник! Подглядывать? Как я в неглиже они тут как тут!
Да не подглядывал я! Я музыку слушал!
Вот тебе музыка! Вот! Вот!
Ария Ленского сливается с воплями Лёди.
Но не зря страдал Лёдя, не зря. А страдал он за то, что станет первым в его жизни артистическим гонораром.
В комнате Вайсбейнов соседи по двору празднуют Песах. На столе маца, бокалы с кошерным вином и фарфоровое пасхальное блюдо, на котором лежат яйцо, куриная косточка и хоросис тертые орехи с хреном. Папа Иосиф заканчивает читать молитву. Все пригубливают вино и желают другу другу счастливой Пасхи.
А теперь Лёдя! категорически приказывает Розочка.
Просим, просим! поддерживают ее и другие гости.
Мама Малка недовольно поджимает губы. Но папа Иосиф ласково кивает сыну:
Давай, Лёдичка
Лёдя привычно взбирается на табурет, принимает картинную позу оперного певца, выдерживает театральную паузу и вдохновенно запевает, как умеет:
Куда, куда вы увалились,Весны мой златые пни?Слушатели, ничуть не смущаясь вольностями текста, с удовольствием покачивают головами в такт. Лёдя допевает арию. Гости аплодируют. Папа подает певцу монетку три копейки. Гости наперебой веселятся:
О, невроку заработал! Если так пойдет, с твоего пения вся семья будет жить! Купи себе мороженое!
А я хочу два мороженых! заявляет Лёдя.
И уже безо всяких приглашений снова заводит арию Ленского.
Раздается стук в дверь. Папа Иосиф, сделав сыну знак не прерывать пение, тихонько выходит. Потом возвращается и кивает жене. Мама Малка знает, что надо делать: она наливает рюмку, ставит ее на поднос, и папа Иосиф удаляется с подносом.
За дверью топчется огромный багровомордый городовой. Это уже давний ритуал. Ферапонт Иванович исконный российский городовой и ведет себя, как татарский хан: он собирает дань. С православных христиан в день светлой Пасхи, с иудеев в день не менее светлого Песаха, с мусульман в день их светлого праздника жертвоприношения Курбан-Байрам.
Папа Иосиф протягивает городовому поднос, тот одним глотком осушает рюмку.
С праздничком светлой христовой о-о-о или как там у вас в общем, Пасхи!
Спасибо, Ферапонт Иванович, большое вам спасибо!
Иосиф достает из карману купюру и вкладывает ее в лапу городового.
И вам премного благодарствуем! кивает городовой.
Он прислушивается к тоненькому голоску за дверью, выводящему арию Ленского:
А это кто там глотку разоряет?
Сын! подобострастно сообщает Иосиф. Лёдя э-э Лазарь.
Глотка здоровая, одобряет Ферапонт Иванович, видать, артист будет.
Ой, не дай-то бог! пугается папа. Не наше это дело!
И то верно, соглашается городовой. Каждый свое дело делать должон. Ваше, к примеру, жидовское дело купи-продай, а наше за порядком соблюдать!
Да, полицейские силы надежные блюстители порядка, верная опора режима. В повседневных синих мундирах являют они свою власть на улицах, а в праздничных белых маршируют на парадах. Но что-то не видно их ни синих, ни белых, когда по городу катится разгульная страшная толпа черносотенцев
Солнечная и как-то странно пустынная улица. Звенящая тишина и пустота создают ощущение тревоги. Впрочем, издалека доносится вполне мирное и торжественное «Боже, царя храни!». На эти звуки как всегда на любые звуки музыки из ворот своего дома выглядывает Лёдя.
Поющие голоса все громче, все ближе. Но самих поющих еще не видно. Зато, опережая их, на пустынную улицу выбегает человек лицо в крови, рыжеватая бородка, огромными страдальческие глаза. Лёдя испуганно пятится во двор.
И наконец, вслед за избитым человеком появляется поющая процессия крепкие нетрезвые мужики. Во главе процессии несут церковные хоругви. Толпа не гонится за окровавленным человеком, нет, она просто надвигается на него неотвратимой темной массой. Человек пытается бежать, но силы оставляют его, он спотыкается, вот-вот упадет
Любопытство Лёди пересиливает страх он опять выглядывает из ворот. Человек обращает к мальчику страдальческое лицо. Лёдя смотрит на него, переводит взгляд на толпу, на хоругви. Лицо мальчика исполняется удивлением и ужасом, потому что на самой первой и большой хоругви лик Спасителя, как две капли воды похожий на лицо преследуемого. Те же страдальческие глаза, та же бородка, такая же струйка крови у рта.
Лик на хоругви. Окровавленное лицо человека.
Глаза Спасителя. Глаза пытающегося спастись.
Лёдя хватает человека за руку, тащит во двор. Тот из последних сил ковыляет за ним. Они минуют арку, пролезают через дыру в заборе.
Навстречу обезумевшая от страха, с растрепанными волосами, мама Малка.
Лёдичка! Родненький!
Она хватает сына, целует и тут же отвешивает подзатыльник:
Где тебя носит? Горе мое, бежим скорей!
Но Лёдя оглядывается на окровавленного человека.
Ой, горе мое, горе! вновь стонет мама.
В подвале мясной лавки, среди висящих на крюках туш, притаилась вся семья Лёди: мама, папа, три сестры и брат.
На полу тихо стонет раненный человек с улицы. Папа Иосиф читает еврейскую молитву. Остальные молчат, прислушиваются к происходящему наверху.
Скрипит подвальная дверь, все вздрагивают и смотрят в темный проем. Оттуда спускается по ступеням, тяжко отдуваясь, огромный мясник Кондратий Семенович.
Ну, там вже стихаеть, сообщает он и замечает раненого. А цэ хто?
Все испуганно переглядываются. Папа Иосиф робко мямлит:
Понимаете, Кондратий Семенович Видите ли
Та усэ я понимаю и усэ бачу: еще одын жид. Ну, нехай
Он милостиво машет толстой ладонью.
Все облегченно выдыхают. Папа Иосиф трясет руку мясника:
Спасибо вам, Кондрат Семенович! Вы наш спаситель! Вы
Мясник смущенно вырывает свою руку:
Та ладно! Там уже ваши отряды самообороны подтянулыся Даром, шо жиды, а хлопцы боевые!
Спасибо вам! все бормочет папа Иосиф. Мы вас мы отблагодарим
От люды! огорчается мясник. Та якбы ж я хотел магарыч, так чем вас тут ховать, я бы с теми бандюками зараз шарил по вашим комодам!
Кондрат Семенович уходит, в сердцах хлопнув дверью. Папа Иосиф опять читает молитву. Мама Малка смачивает тряпку и утирает лицо раненого.
Дядечка, спрашивает Лёдя, а ты кто?
Раненый поднимает огромные печальные глаза на мальчика.
Я?.. Я музыкант.
Музыкант?! У Лёди перехватывает дыхание от восторга.
Да, скрипач
Восхищенный взгляд Лёди падает на руки музыканта и гаснет обе кисти разбиты в кровь.
А руки дирижера духового оркестра порхают в такт мелодии. Вернее, конечно, наоборот мелодия подчиняется дирижерским рукам. Оркестр играет на площадке Николаевского бульвара для прогуливающихся нарядных дам и их кавалеров.
Лёдя проходит мимо этого оркестра и направляется к другому в сотне метров от первого. Этим немецким оркестром дирижирует капельмейстер с пышными нафабренными усами а ля император Вильгельм. Он не просто так дирижирует, а восседает при этом верхом на белом коне. Публики аплодирует, а Лёдя вообще в полном восторге уселся на землю и не сводит глаз с дирижера-всадника. Но вдруг трубач берет невероятное фортиссимо, конь испуганно взвивается на дыбы, и седок падает. К нему бросаются слушатели. Оркестр умолкает.