Всего за 199 руб. Купить полную версию
В отличие от Шампеня, изобразившего Христа до погребения в виде только что скончавшегося, хорошо сохранившегося, атлетически сложённого человека, Гольбейн не щадит чувств людей, рассматривающих его картину. Тело Христа у него несёт явные признаки начинающегося тления: заострившийся нос, усыхание мышечной ткани, изменение цвета кожных покровов, гниение ран от гвоздей на кистях рук и на стопах. Все выглядит чрезвычайно натуралистично и производит сильное впечатление на зрителя. Особенно глаза. Они приоткрыты и совершенно живые. Зрачок, скошенный в сторону зрителя, вызывает ощущение то ли укора, то ли призыва к чему-то, то ли отрицания самой смерти.
ОН не мог не отдать должного мастерству Ганса Гольбейна, основным содержанием деятельности которого, вообще говоря, была портретная живопись. И смелость художника тоже заслуживала всяческого уважения. Ведь в те времена на тему естественного истлевания тела Христа после смерти Церковью было наложено табу, и изображать надлежало только его Воскресение и Преображение в радующем глаз верующих виде.
Но аффектации, взрыва чувств и эмоций, подобных тем, которые возникали у него в отношении полотна Караваджо, при рассмотрении картины Гольбейна ОН не испытывал. Что-то мистическое именно для него было в композиции сюжете, придуманном Караваджо. У него возникал эффект как бы реального присутствия на похоронах. Собственно, ОН и пришёл-то на эту выставку именно для того, чтобы проверить, какое впечатление произведёт на него оригинал полотна: последует ли то же потрясение, как и при просмотре изображения на экране компьютера.
https://gallerix.ru/album/Caravaggio/pic/glrx-6860
Микеланджело де Меризи Караваджо: «Положение во гроб»
Заинтригованный своим состоянием, ОН ещё тогда изучил все искусствоведческие толкования картины. Но так и не свыкся с мыслью о том, что Караваджо изобразил погребение Сына Божия. Ему казалось, что перед ним просто похороны умершего человека: у могилы его друзья, оказывающие ему последнюю дружескую услугу, мать, оплакивающая безвременную кончину сына, подруги, дарившие ему радости жизни.
На небольшом экране компьютера событие просто приковывало внимание мастерским его изображением, порождая в мозгу печальные ассоциации. Теперь же, находясь перед картиной высотой в три метра с почти полноразмерными человеческими фигурами, ОН вдруг почувствовал себя как бы действительно стоящим на краю могилы в темной пещере. ОН полностью отрешился от шарканья ног посетителей выставки, перешептываний стоящих рядом с ним людей. Ему слышалось тяжёлое дыхание мужчин, опускающих мёртвое тело в каменный гроб, тихое всхлипывание матери и экзальтированные вскрики молодых женщин. Вовлеченность в происходящее на картине была почти реальной. ОН уже настолько был готов прийти на помощь мужчинам, о чём его как бы просил старец Никодим, повернув к нему с полотна тяжёлое от натуги лицо, что его руки непроизвольно потянулись вперёд.
Смертная обречённость тела покойного была столь выразительна, что в какой-то момент ОН почувствовал себя на его месте. Здесь, в свежем воздухе выставочного зала, не могло быть специфического запаха земли свежевырытой могилы, но ОН ему почудился. Голова наливалась тяжестью, в висках стучало, в ушах нарастал звон. Ему хорошо было знакомо это полуобморочное состояние. ОН автоматически полез в карман за лекарством. Какая-то часть мозга настойчиво требовала «Уходи!», другая безмолвствовала, удерживая на месте.
Невежливый толчок в бок со стороны мелкого ростом толстячка, пробирающегося поближе к картине, вывел его из ступора. Если бы не трость, ОН мог бы и упасть, ноги не гнулись, колени у него просто одеревенели. Не глядя на другие полотна, гонимый клубком неясных и тревожных мыслей, пошатываясь, ОН направился к выходу, держа в руке блистер с таблеткой. И только на улице стал, наконец, избавляться от кладбищенского наваждения.
Полубредовый вид пожилого человека с тростью, тяжело опустившегося прямо на каменные ступени и неуклюже выковыривающего таблетку из блистера, привлёк к нему внимание двух не очень молодых женщин, куривших у крыльца, неподалёку.
Извините, мы можем чем-нибудь помочь вам? обратилась к нему одна из них. Вы очень бледны!
ОН не сразу понял, что обращаются к нему.
Нет, нет, спасибо, все в порядке, благодарю, отреагировал ОН с запозданием, когда женщины уже двинулись было к нему.
Ну ты, парень, даёшь, людей уже пугаешь, вяло ругнул ОН себя, отправляя таблетку в рот.
Ему вдруг страшно захотелось закурить, хотя бросил это занятие ещё лет 30 назад. Но табачного киоска рядом не увидел, «стрелять» же у первого встречного ОН никогда не любил. А просить сигарету у женщин это было для него вообще «не комильфо».
Вопрос женщины окончательно вернул его в реальность. Возвращаться домой было рано, да и не хотелось. Его квартира была ему и домом, и мастерской, и холостяцкой берлогой. ОН любил её, скучал по ней, отлучаясь, с удовольствием возвращался. Купив когда-то голые стены новостройки, собственноручно её отделал и обустроил по своему хотению. А сейчас она почему-то не манила его. Она всегда казалась ему светлой, солнечной. Но теперь впервые с неудовольствие подумал о том, что солнце бывает там только в первой половине дня. Да и то только в безоблачную пору. Вернувшись сейчас, солнца ОН уже не застанет.
Вынырнувшему из могилы, не хочется возвращаться в замкнутое пространство, нашёл ОН в себе силы пошутить над собой.
Сумеречное настроение, вынесенное им из выставочного зала, не покидало его. Нужно было двигаться, чтобы избавиться от него. Встав со ступенек и выполнив несколько дыхательных упражнений под внимательными взглядами тех же двух женщин, искоса наблюдавших за ним, ОН отправился искать, где бы присесть, чтобы передохнуть, перекусить, прийти в себя и решить, что делать ему дальше в столице. Зачем-то же ОН сюда приехал!
СОН В ЭЛЕКТРИЧКЕ
ОН провёл в Москве весь день, просто гуляя по знакомым со студенческой поры местам, с удовольствием разглядывая быстро хорошеющий город. Но картина Караваджо шла за ним по пятам, время от времени всплывая в памяти и мешая ему наслаждаться прогулкой. Какая-то безотчётная тревога продолжала подтачивать его настроение, и ОН решил возвращаться домой.
Сел в предпоследнюю в этот день электричку. Народу было немного. Домой возвращался подмосковный трудящийся люд, неизменно с бутылкой пива почти у каждого мужчины, и большая компания погулявшей в Москве молодёжи. В вагоне было шумновато. Молодёжь была отвязная: болтала и смеялась в полный голос. И ОН подумал, что в таком шуме-гаме и захочешь не заснёшь. Прежде ОН старался никогда не спать в электричках. После того, как однажды, забывшись в дрёме, проехал свою остановку и потом замучился с возвратом.
Ехать ему сейчас предстояло не меньше часа. Какое-то время активная жизнь подвыпившей молодой компании развлекала его. Но время было позднее, эмоциональная и физическая нагрузка прошедшего дня дали себя знать, его веки сами собой смежились, и он задремал.
И сразу оказался в просторном помещении, хорошо освещённом солнцем через большой почти круглый проем в потолке. Судя по строительным лесам вдоль стен, здание находилось в процессе либо ремонта, либо перестройки. В тени одной из стен стояло на козлах подобие стола, сколоченного из досок. Он был заляпан разноцветными пятнами и заставлен глиняными и стеклянными кувшинами, ступами, банками и баночками, в щели между досок были вставлены на сушку кисти разных размеров. На дальнем уголке стола на тряпице, когда-то имевшей белый цвет, лежали: полголовки сыра, несколько луковиц, что-то напоминающее лепёшки.