Элизабет Страут - Ах, Вильям! стр 2.

 Лютик, я хочу кое-что тебе рассказать.  Он подался вперед:  По ночам меня мучают страхи.

Если Вильям использует мое старое прозвище, значит, он включился в беседу по-настоящему, мне всегда очень приятно, когда он так меня называет.

 Тебе снятся кошмары?  спросила я.

Он задумчиво склонил голову набок.

 Нет. Все начинается, когда я просыпаюсь посреди ночи, в темноте. Никогда со мной такого не бывало,  добавил он.  Но это жутко, Люси. Просто жуть берет.  Он поставил чашку на стол.

Я смерила его взглядом:

 Ты пьешь какие-то новые таблетки?

 Нет,  насупившись, ответил он.

Тогда я сказала:

 Ну попробуй принимать снотворное.

А он мне:

 В жизни не принимал снотворного (что меня не удивило).

Зато жена принимает, сказал он; Эстель глотает таблетки пригоршнями, он давно оставил попытки в них разобраться. «Пора пить таблетки»,  весело говорит она и через полчаса уже спит. Он не возражает. Но снотворное это не для него. Как бы то ни было, часа через четыре он просыпается, и тут начинаются страхи.

 Расскажи,  попросила я.

И он рассказал, поглядывая на меня лишь изредка, будто страхи его еще не отпустили.

Страх первый: он безымянный, но связан с матерью Вильяма. Его мать звали ее Кэтрин умерла много лет назад, и по ночам он ощущает ее присутствие, но не в хорошем смысле, а в плохом, и это его удивляет, ведь он ее любил. Вильям был единственным ребенком в семье и понимал (тихую) ярость ее любви.

Пытаясь унять этот страх, он лежит в постели рядом со спящей женой он сам мне сказал, и его слова чуть не убили меня и думает обо мне. Что я нахожусь сейчас где-то, живая,  что я жива,  и это его утешает. Ведь он знает, сказал он, поправляя ложку на блюдце, что, если придется,  хотя вообще он бы, конечно, не стал делать этого посреди ночи,  но уж если придется, он может позвонить мне, и я отвечу. Мое присутствие величайшее для него утешение, и только так ему удается уснуть.

 Ну конечно, ты всегда можешь мне позвонить,  сказала я.

Вильям закатил глаза:

 Я знаю. В этом весь смысл.

Еще страх: он связан с Германией и отцом Вильяма, который умер, когда Вильяму было четырнадцать. Его отца привезли в Америку из Германии в числе немецких военнопленных это было во время Второй мировой и отправили работать на картофельные поля в штате Мэн, где он и познакомился с матерью Вильяма, тогда еще фермерской женой. Наверное, это худший страх Вильяма, потому что его отец воевал на стороне нацистов, и этот факт иногда напоминает о себе по ночам и не дает Вильяму покоя; перед глазами у него всплывают концлагеря мы видели их, когда ездили в Германию,  и газовые камеры, и ему приходится вставать, и идти в гостиную, и зажигать свет возле дивана, и смотреть в окно на реку, но сколько бы он ни думал обо мне или о чем-то еще, ничто не помогает. Этот страх посещает Вильяма не так часто, как другие, но, когда посещает, его просто жуть берет.

И последний: он связан со смертью, с чувством ухода. Вильям ощущает, как почти уходит из мира, а поскольку в загробную жизнь он не верит, по временам его пронизывает ужас. Но обычно он не вылезает из постели, хотя порой все-таки вылезает, и идет в гостиную, и садится в большое бордовое кресло у окна, и читает книгу он любит биографии,  пока не почувствует, что готов уснуть.

 И давно у тебя эти страхи?  спросила я.

Мы ходили в эту закусочную уже не первый год, и по утрам там всегда было полно народу; нам принесли кофе и немного погодя четыре белые бумажные салфетки.

Вильям смотрел в окно на старушку с ходунками; ходунки были с сиденьем, и двигалась она медленно, сгорбившись, а полы ее пальто развевались на ветру.

 Пару месяцев,  сказал он.

 То есть они начались без всякой причины?

Вильям взглянул на меня своими темными глазами из-под разросшихся бровей:

 Думаю, да.  Затем откинулся на спинку стула и добавил:  Наверное, я просто старею.

 Возможно,  сказала я. Но он меня не убедил. Вильям всегда был для меня загадкой и для наших девочек тоже.  А ты не хочешь к кому-нибудь обратиться насчет своих страхов?  нерешительно спросила я.

 Боже, нет,  сказал он, и эта его черта не была для меня загадкой, я ожидала такого ответа.  Но это ужасно,  добавил он.

 Ах, Пилли,  сказала я, так я ласково называла его в далеком прошлом.  Я очень тебе сочувствую.

 Зря мы тогда поехали в Германию.  Вильям взял со стола салфетку и вытер нос. Затем почти рефлекторно, как он всегда это делает пробежал пальцами по усам.  И уж точно зря мы поехали в Дахау. Мне все мерещатся эти эти крематории.  Он бросил на меня взгляд.  Ты правильно сделала, что не пошла внутрь.

Когда мы были в Германии, я не заходила ни в газовые камеры, ни в крематории, и меня удивило, что Вильям это запомнил. Я уже тогда понимала, что лучше мне на такое не смотреть, вот и не заходила. Годом ранее у Вильяма умерла мать; мы отправили девочек в летний лагерь на две недели, им было девять и десять, а сами полетели в Германию; моим единственным условием было, чтобы мы летели разными рейсами, так сильно я переживала, что мы оба разобьемся и девочки останутся сиротами, хотя позже я поняла, как это глупо, ведь мы могли разбиться и на автобане, пока мимо со свистом проносились машины,  так вот, мы полетели в Германию, чтобы разузнать что-нибудь об отце Вильяма; как я уже говорила, он умер, когда Вильяму было четырнадцать, умер в больнице Массачусетса от перитонита, ему удаляли полип в кишечнике и случайно проткнули стенку толстой кишки, от этого он и умер. Полетели мы еще и потому, что за несколько лет до этого Вильям получил большое состояние, оказалось, его дед нажился на войне, и, когда Вильяму исполнилось тридцать пять, ему достались деньги из трастового фонда, и это не давало ему покоя, и вот мы вместе полетели в Германию повидаться с его дедом, тот был очень стар, и двумя тетками, они были вежливы, но холодны, на мой взгляд. У старика, его деда, были маленькие блестящие глазенки, он мне особенно не понравился. Невеселая была поездка.

 Знаешь что?  сказала я.  Думаю, со временем страхи исчезнут. Это просто период такой.

Вильям снова взглянул на меня:

 Хуже всего те, что с Кэтрин. Понятия не имею, с чем они связаны.  Вильям всегда называл мать по имени, даже когда обращался к ней. Не помню, чтобы он хоть раз назвал ее мамой. Внезапно он отложил салфетку и встал.  Мне пора,  сказал он.  Всегда приятно с тобой повидаться, Лютик.

 Вильям! И давно ты пьешь кофе?

 Уже много лет.

Он чмокнул меня, и щека у него была холодная, а усы немного колючие.

Я повернулась к окну, чтобы проводить его взглядом: он быстро шагал к подземке; держался он не так прямо, как обычно. И это зрелище чуточку разбило мне сердце. Но я уже привыкла к такому вот чувству оно появлялось почти после каждой нашей встречи.

По будням Вильям работал у себя в лаборатории. Он паразитолог и много лет преподавал микробиологию в Нью-Йоркском университете; за ним оставили лабораторию и одну ассистентку, пары он больше не ведет. О парах: он с удивлением обнаружил, что не скучает по ним, что аудитория со студентами он недавно мне рассказал всегда вызывала у него тревогу, он просто не осознавал этого, пока не перестал преподавать.

Почему это меня так растрогало? Наверное, потому, что я не догадывалась и потому что он сам не догадывался.

Итак, каждый день он приходил в лабораторию и работал там с десяти до четырех: писал статьи, и проводил исследования, и руководил своей ассистенткой. Время от времени несколько раз в году он ездил на конференции и читал доклады перед другими учеными.

* * *

После нашей встречи в закусочной с Вильямом случились две вещи, и скоро я до них дойду.

Сначала я коротко расскажу о его женах.

Я, Люси.

Вильям тогда еще магистрант был помощником преподавателя биологии, когда я училась на втором курсе колледжа в пригороде Чикаго, так мы и познакомились. Он был и есть, конечно,  на семь лет старше меня.