Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
На третий день Полина слышит шаги, скрип лестницы. Полицай поднимается на чердак. Им приказали лежать с поднятыми вверх руками, потом выгнали на улицу. Почти раздели, отбирая одежду, шаря по карманам. Согнали на соседнюю улицу, где стояла мрачная толпа выживших. Больше полусотни человек. В основном дети, старики. Тех, кто не мог идти, пристреливали на месте.
Их затолкали в грузовик и повезли в сторону деревни Разуваевка. Поле рядом с аэродромом напоминало ад. Оно было всё перекопано, из свежевырытых могил торчали руки, ноги и даже головы убитых. Немцы работали как машины. Выгружали людей из грузовиков, тут же ставили рядом с ямой, стреляли. Следующие. Конвейер.
Полину с братьями тоже выгрузили, снова обыскали. У кого-то нашли документы, фотографии. Полицай напоказ, прямо перед носом владельца порвал их на мелкие кусочки. Братья не плакали. Они двигались как маленькие роботы с белыми пустыми лицами.
Вдруг послышался шум, ругань на немецком и русском. Оказалось, что все ямы заполнены, и новую партию некуда складывать. В работе конвейера произошёл сбой. Откуда-то притащили лопаты, велели копать новые ямы. Над душой стояли немцы, фотографировали копающих, смеялись. Полине несколько раз досталось прикладом по спине. Она отставала. Ей приказали копать яму пошире. Для себя и младшего брата. Мальчик сидел тут же, на куче земли и молча наблюдал, как углубляется его могила.
Хватит! скомандовал кто-то со стороны. Лопаты в сторону, жиды. Становитесь лицом к ямам.
Девушка медленно отложила лопату в сторону. Ну, вот и всё. Она прижала к себе брата, погладила его по голове. Зашуршали ремни карабинов, которые полицаи снимали с плеч.
Полина зажмурилась.
И тут жёсткая рука в кожаной перчатке схватила её за шиворот, выдернула из толпы. Полина споткнулась, чуть не упала, потеряла руку брата, хотела крикнуть, но её уже безжалостно волокли куда-то в сторону, прочь от страшных ям, от гибнущих людей. Кое-как устояла, засеменила, подстраиваясь под широкий шаг похитителя. В голове промелькнули страшные мысли: «Куда ведут? Зачем? Что ещё страшное придумали?»
Но тут её отпустили, и Полина смогла рассмотреть владельца кожаной перчатки.
Перед ней стоял Курт. Как обычно, смотрел равнодушно. И губы его кривились в презрительной, брезгливой ухмылке. А рядом с Куртом переминался начальник полиции Ковалевский.
Полина сжалась в ужасе.
Что это? Курт ткнул пальцем Полине в грудь.
Жидовка, герр офицер, недоуменно пожал плечами полицай.
Это не есть жидовка, это есть моя служанка Полина. Почему она здесь? рявкнул Курт.
Так в списках же. Всех евреев.
Это не еврейка! Я сказал моя служанка. Полы мыть! Понял?
Понял, герр офицер! вытянулся в струнку полицай.
И повернулся к Полине.
Как твоя фамилия, девка?
Она русская! с нажимом сказал Курт. Ты понял?
Понял. Чего тут не понять, Ковалевский пожал плечами и отвернулся. У него было много других забот.
Иди, Курт грубо толкнул Полину в плечо. Иди отсюда.
Куда? растерянно спросила девушка.
Во взгляде австрийца впервые промелькнуло что-то кроме равнодушия.
Дура! Иди отсюда! Жди меня вон там!
И снова толкнул её прочь от толпы, от темноты и неминуемой смерти.
И Полина пошла. Курт догнал её через несколько шагов, взял за локоть и поволок к дороге. Там стояла его машина, курил и поглядывал в сторону расстрельных ям солдат-водитель.
Садись, скомандовал офицер.
Бросил что-то водителю на немецком. Тот с удивлением посмотрел на начальника. Но спорить не стал, вытянулся, задрав подбородок к чёрному небу. Курт сам сел за руль. Когда машина выезжала с гравийной дороги на асфальт, из темноты послышались первые выстрелы и истошные крики убиваемых людей.
Он вёл машину, не глядя на Полину. Постоянно курил, до скрипа сжимал руль. Километрах в двадцати от Минска остановился у обочины.
Выходи.
Куда же мне идти? прошептала девушка.
Куда хочешь. Спасайся как можешь.
Курт отвернулся. Полина выбралась из машины.
Спасибо.
Австриец грубо выругался, надавил на газ. Машина с визгом умчалась прочь. Она осталась одна.
Некоторое время Полина Аускер жила в Минске. Жители белорусской столицы прятали её, подкармливали. Нашлись связи с минским гетто. Этим людям Полина рассказала о том, что произошло в Борисове, о том, что ждёт и Минское гетто. Ей верили. В Минске происходило почти то же самое.
Когда находиться в Минске стало слишком опасно, Полина направилась на восток. К ноябрю 1942-го добралась до Смоленска. Под осенним холодным ветром она стояла на мосту через Днепр и не знала, куда идти. Потом стала расспрашивать прохожих. Ей подсказали, что Смоленское гетто находится в Садках, указали дорогу. В гетто Полина узнала о еврейской семье Морозовых, которой удалось избежать угона в гетто. Морозовы жили в деревне Серебрянка, в двух километрах от города, обещали приютить девушку.
В Серебрянке Полина прожила всего один день. За Морозовыми следил немец-переводчик с льнозавода. Оставаться у них было опасно.
Морозовы передали Полину русской семье Лукинских, которые рисковали своей жизнью, выдавая её за свою дальнюю родственницу. Познакомили с русскими девушками, одна из новых подруг по фамилии Печкурова пошла в паспортный стол, достала документы на имя Ольги Васильевны Храповой. Так Полина стала Олей.
10 ноября немцы арестовали Морозовых. Лукинские успели спрятать их детей, укрыли их вместе с Полиной. Долго не рассказывали им, что родители были почти сразу же расстреляны.
Весной 1942-го Смоленское гетто было уничтожено. В одну страшную ночь немцы убили больше двух тысяч человек.
В 1943 году смерть дышала Полине в затылок. Разозлённые поражениями на фронте немцы, обыскивали дома, искали прячущихся евреев и расстреливали их на месте. Убивали и русские семьи, которые их прятали. Полина с другими молодыми парнями и девушками ушла в лес.
25 сентября 1943 года на их лагерь наткнулись разведчики Красной Армии.
Полина Аускер дожила до 1973-го. О судьбе спасшего её австрийского офицера она ничего не знала.
3 февраля 1997 года организация «Яд Вашем» удостоила Евгения и Евдокию Лукинских почетного звания «Праведник народов мира».
Рема
Рема Асиновская-Ходасевич
(п. Зембин рядом с Борисовом, 18 августа 1941 г.)
Всё происходящее казалось Реме каким-то ужасным сном, который никак не хотел заканчиваться. Брат, которому едва исполнилось четыре года, сжимал её руку, громко кричал и плакал. Рема стояла как парализованная, не в силах пошевелиться. А чужие страшные люди закидывали яму, в которой лежала их мёртвая мать Хася Ходасевич, землёй.
По краю огромной могилы, заполненной трупами, вышагивал учитель Давид Эгоф. Поглядывал на детей с недовольством. Наконец двинулся в их сторону:
Ну, чего стоите? Вам же сказали идите домой.
Рема посмотрела на него с недоверием. По лесу ещё разносилось эхо выстрелов. Между вершинами деревьев, словно чёрные птицы смерти, кружились последние крики людей. Все жители гетто большого белорусского посёлка Зембин лежали сейчас в этой яме. Куча земли быстро росла. И из всего гетто оставало всего двое живых. Рема и её маленький брат.
Куда же нам? прошептала Рема.
Бывший учитель немецкого языка, а теперь бургомистр, равнодушно пожал плечами:
Не моё дело. Идите, пока живы. Или тоже в яму захотели?
Рема отчаянно замотала головой и потащила брата в лес. Тот упирался, не хотел идти, просился к маме. Рема не могла объяснить ему, что мамы больше нет. И никогда не будет. Что они теперь одни на целом свете.
Немцы заняли Зембин с ходу, в первые дни июля. Фронт не успел толком прокатиться по окрестностям. В лесу слышали выстрелы, мальчишки нашли полдесятка брошенных винтовок и остатки окровавленной советской формы. А уже через неделю фронт откатился и громыхал так далеко, что о нём напоминали только чужие серые солдаты, хозяйничавшие в домах, словно у себя дома.