Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Люська постояла немного, задрав голову к вершине картинной «пирамиды», потом подвинула табуретку, залезла на нее и потянула самую верхнюю картину. Она старалась тянуть медленно и осторожно, чтобы не сдвинуть всю «этажерку». Напрасно она беспокоилась. Гора картин, сваленных одна на другую, не поддавалась усилиям, как будто приклеенные друг к другу. Пришлось отказаться от первоначального плана и обратиться к картинам, которые стояли у стены, вертикально, в один ряд, тоже плотно прижатые между собой. Люська попыталась вытащить одну картину, но и здесь не получилось. Казалось, рамы с холстами были стянуты невидимым магнитом. Ничего не оставалось, как начать исследование с самого простого: снять старую выцветшую драпировку с мольберта, чьи деревянные мощные стойки, почерневшие от времени, уходили высоко к крыше. Таких громоздких станков давно уже не делали. Люська их видела только на картинах великих художников, которые рисовали автопортреты в своих мастерских, глядя в зеркало на собственное отражение.
Люська подошла к станку, ухватилась за конец ткани и стала ее тянуть. Раздался сухой треск, и в руках у Люськи остался кусок ткани. Снова пришлось забраться на табуретку и начать снимать покрывало сверху, осторожно, аккуратно, освобождая углы ткани, загнутые за концы стоек. Ткань отлипалась неохотно от «насиженных» мест. Люська потягивала ее, вслух уговаривая поддаться, опуститься, ведь жалко рвать такую старинную красивую ткань, хочется сохранить ее, не повредить. Уговоры подействовали, и драпировка вдруг без усилий, легко скользнула вниз, обнаружив перед изумленным взором девочки еще одну ткань. Ну, под ней уж точно должен быть холст. Возможно, именно здесь, на подрамнике, осталась последняя картина неизвестного художника.
И тут устойчивая, прочная табуретка на маленьких, толстых ножках закачалась, а с ней вместе и Люська. Она ухватилась, рефлекторно, как сказал бы в этой ситуации папа, за верхнюю часть станка, и они все вместе: табуретка, станок с картиной и она сама полетели вниз. Пересохшие деревянные части мольберта рассыпались. Люська поднялась, постанывая, растирая то ушибленное колено, то плечо, то лоб. На него пришелся основной удар, на ощупь было понятно, что там образовалась большая шишка. Но Люська мгновенно забыла о боле: рядом с ней, на полу, сбросив все покрывающие и закрывающие драпировки, лежала картина, а на ней была сама Люська! Так они смотрели друг на друга, а лучше сказать, смотрелись, как в зеркало, девочка с картины на Люську, а Люська на девочку. Вот тут-то Люське стало впервые страшновато. Еще бы, увидеть своего двойника, которому (которой) сейчас было бы лет сто, наверное, а то и больше, от такого вздрогнет каждый.
Она осторожно приподняла картину и подтащила ее к окошку, чтобы лучше разглядеть. Поставила, убедилась, что картина не упадет, подвинула тяжелое кресло, устроилась поудобнее и стала разглядывать портрет. Девочка, ее ровесница, сидела на стуле с высокой дугообразной спинкой, подтянув ноги к подбородку, в точности, как любила сидеть сама Люська. Девочка серьезно смотрела на того, кто смотрел на нее. Только где-то в уголках губ застыла ироничная улыбочка. Лицо, целиком и по отдельности: глаза, нос, щеки, губы, растрепанные белокурые, чуть в завитках волосы, все было в точности, как у самой Люськи. Единственное различие было в одежде. На девочке была белая блуза с голубыми полосками на широком воротнике, типа матроски и темно-синяя в складку юбка; на голове смешная соломенная шляпка с цветочками и ленточками по бокам, на ногах белые носочки и узкие туфельки. Ничего подобного современная Люська никогда бы не одела. Люська пацанка, как ее называла бабушка, давно не вылезала из джинсов, и как ее не уговаривали родители, она не соглашалась сменить их на сарафан, юбочку или платьишко. Но глядя на свою «ровесницу», Люське пришлось признать, что та выглядит очень привлекательно. Так они и смотрели друг на друга «близняшки», разделенные веками. Люське надоело молчать, и она завела разговор с незнакомкой.
Ну, и как тебя зовут и вообще, почему ты на меня похожа? Может, мы родственники, ты моя прапрабабушка какая-нибудь? Но мне никогда никто не говорил, что у нас в роду были художники. Или художник просто нарисовал соседскую девочку, или дочь кого-нибудь из знакомых, гостей, которые приезжали на дачу? Здесь, я понимаю, собиралось много народу. Устраивали балы, танцевали, играли на гитаре, пели, читали стихи, выходили в сад рисовать на пленере, да? А у нас сейчас на дачах ничего такого нет. Только шашлыки жарят каждую субботу, а потом идут толпой купаться, радостно кричат, часто неприлично. Вот, любезная моя барышня, ничего из того, что описывается в романах о жизни на подмосковных дачах, не осталось. А днем так вообще скукотища. Хорошо, что я тебя нашла. Я могу к тебе приходить хоть каждый день. Согласна?
Люська закончила длинный монолог вопросом, само собой, не ожидая ответа, как вдруг девочка на картине чуть приподняла голову, улыбнулась и кивнула, как бы отвечая «согласна». Люська открыла рот, закрыла, сглотнула слюни, набежавшие невесть, почему, легонько шлепнула себя по щекам, передернула плечами, потерла глаза, стараясь сбросить наваждение и хрипло пробормотала: «Ох уж эти зрительные галлюцинации. Возможно, права Марья Ивановна и Виолетта Сергеевной насчет моего разнузданного воображения? Да, да, гасить его надо, ишь как разыгралось, ведь так и с ума можно рехнуться». Люська сползла с кресла, подошла к картине еще ближе, машинально отметив дрожь в коленках. Она наклонилась вплотную к холсту и стала изучать, как положены краски, какими мазками сделано лицо, удивляясь способности неизвестного художника добиться такого разнообразия оттенков на белом платье и воротничке. «Как же тебе удалось «оживить» золотистым загаром тонкие руки девочки, осветить нежную кожу на щеках и пропустить воздушный солнечный луч сквозь копну волос?» вопрошала Люська, восхищенная мастерством художника. Она любовалась и потрясающей игрой света и тени на заднем плане, где над крышей дворянского особняка зелена ажурная крона деревьев, а в открытых окнах дома от дуновения ветра поднялись прозрачные занавески, разрешая зрителю увидеть кусочек интерьера. Люська даже не особенно удивилась, разглядев там циферблат часов, тех самых, которые стояли сейчас около ее дивана.
Она еще раз осмотрела внимательно все полотно, и внизу справа обнаружила едва заметную неразборчивую подпись художника, а на обратной стороне холста было написано: «Дача. Люсенька Бусинка. Июнь 1914 г.». Если бы Люська стояла сейчас на табуретке, она бы снова полетела вниз. Мало того, что девчонка с картины как клон походила на нее. Ее даже звали так же, или почти так же! Самой Люське нравилось ее пацанское имя. При новом знакомстве она так и представлялась Люська, и не любила, когда ее пытались сладко называть Милочка, Людочка, Людмилочка, или как эту, «картинную» Люсенька. Пораженная своим открытием, она долго простояла у картины, не сразу заметив, что в мастерской потемнело. В сумерках предметы приобрели странные очертания, становились неузнаваемыми, снова пугали скрытой тайной. Люська схватила рюкзак и, как могла быстро, спустилась вниз. Бабушка еще не вернулась. Люська пошла в новый дом, взяла из холодильника молоко, достала хлеб, села перед телевизором и стала смотреть какую-то неинтересную передачу, не переставая думать о портрете с девочкой Бусинкой. Усталая от впечатлений, она быстро заснула прямо у телевизора, не успев и выключить его.