Всего за 449 руб. Купить полную версию
Анна свернула с улицы в своем квартале на боковую дорожку и принялась подниматься по лестнице вверх по склону Монмартра. На полпути остановилась отдышаться. Окинула взглядом с высоты привычную панораму Парижа. Она ожидала увидеть шпили собора Нотр-Дам, словно выгравированные на фоне неба, но этой ночью готический храм превратился в расплывчатое черное пятно, и даже знаменитая Эйфелева башня растворилась во тьме огни погасили, чтобы цели не видно было с воздуха.
Преодолев подъем, Анна повернула к улочкам, где кабаре, некогда пользовавшиеся почетом и славой, все еще принимали посетителей. Наверное, Монмартр по ночам казался бы ей, как и всем, прекрасным и удивительным, если бы не был так тесно связан в сознании Анны с годами треволнений из-за матери. Обычно местные улочки полнились смехом и звуками аккордеона, магазинчики, выстроившиеся вдоль извилистых мостовых, были ярко освещены, и владельцы многих из них выносили свой товар на тротуары, привлекая покупателей. Но не сегодня. Монмартр, как и весь город, накрыла пелена затемнения. Свет в витринах был погашен, большинство из них прятались за деревянными и металлическими ставнями. Несколько редких прохожих торопливо прошмыгнули мимо.
Кабаре, в котором мать Анны и Марселя проводила бо2льшую часть времени, однако, переливалось огнями. Анна всегда старалась обходить это заведение под названием La Cloche «Колокол» стороной, даже если мать предпочитала ночевать там, а не в их ветхой квартирке. Монмартрские кабаре давным-давно утратили свой глянец Belle Epoque[9], которая и сама канула в прошлое, потеряли блеск и престиж последних пяти десятков лет и превратились в бездарные пародии на самих себя, прежних. Они пережили мировую войну, катастрофический спад в экономике и, как стареющие проститутки, повидавшие на своем веку все разнообразие унижений, вид имели потасканный, изнуренный, но еще хорохорились и подмалевывали фасады. То же самое можно было сказать и о коллегах Кики: ученицы самых престижных балетных школ, некогда подававшие большие надежды, ныне тщились продлить свое существование на сцене, собрать осколки былой жизни хотя бы в гримерках.
Анна вошла в кабаре через заднюю дверь, стараясь не обращать внимания на привычную тошнотворную смесь запахов косметики, пота, рвоты и опилок. Мать она нашла свернувшейся клубком на узкой банкетке в одной из гримерок, посреди ворохов измятых платьев с блестками, рваных чулок и пустых жестянок из-под кремов и румян. По пути за кулисами она наткнулась взглядом на пару пыльных противогазов, валявшихся у деревянных подпорок сцены, брошенных давным-давно в суете и забытых. Это послужило ей напоминанием, что надо успеть вернуться в Лувр как можно раньше, ведь она пообещала Люси, что покинет Париж вместе с другими музейными работниками на рассвете. Когда еще доведется свидеться с матерью, было неизвестно, и от одной этой мысли в душе шевельнулась жалость.
Кики, позвала Анна, подергав бретельку ее поношенного зеленого платья. Maman[10]
Кики приоткрыла сначала один налитый кровью глаз, затем второй.
Chérie?..[11] Голос прозвучал хрипло. Она ухватилась за протянутую дочерью руку и кое-как приняла сидячее положение на банкетке. Ты что здесь делаешь?
«Прогресс», подумала Анна. Зачастую, когда она приходила в кабаре, Кики и вовсе отказывалась просыпаться. Ее руку мать держала крепко.
Мне надо с тобой поговорить, сказала Анна. Ты слышишь меня? Послушай, пожалуйста.
Кики молча потянулась за недокуренной сигаретой, лежавшей в пепельнице на столике у банкетки.
Кики, повторила Анна. Послушай меня. Марсель сбежал.
Сбежал? Кики икнула и хихикнула. Вот уж удивила. Мальчишка весь в отца. Она чиркнула спичкой, раскурила мятый бычок и, глубоко затянувшись, уставилась на дочь, щурясь от дыма.
В гримерке, заваленной ворохами пестрых платьев, Анна чувствовала себя глуповато в строгой белой блузке, серо-коричневой юбке и поношенных кожаных туфлях.
Он оставил записку, продолжила девушка и протянула матери сложенный листок бумаги. К тебе не заходил?
Кто, Марсель? Кики фыркнула. Этот ребенок не считает нужным со мной откровенничать. Она встала, помассировала поясницу и принялась копаться в барахле на туалетном столике. Который час?
Скоро уже рассветет, сказала Анна. У тебя есть предположения, куда он мог отправиться?
Кики пожала плечами:
Куда-нибудь да отправился со своей новой подружкой. С девушкой. С той хорошенькой еврейкой.
«С девушкой?.. С хорошенькой еврейкой?..» в недоумении мысленно повторила Анна.
У Марселя нет девушки, вслух сказала она.
Ты просто не в курсе. Кики широко улыбнулась дочери.
Анна помотала головой. Нет, мать ошибается, у Марселя не может быть девушки она в этом не сомневалась. Марсель всегда рассказывал ей, сестре, обо всем. Ведь обо всем же Внезапно Анне пришло на ум, что в последнее время брат всегда отлучался куда-то из Лувра в обеденный перерыв и все чаще возвращался домой поздно.
Мать как будто прочла ее мысли:
Неудивительно, что он тебе не сказал наверно, боялся, что ты испортишь ему всю малину. Да ты и сама не очень-то интересовалась его делами, надо думать, потому что была занята своей grand amour, nest-ce pas?[12]
Анну эти слова задели, но она смолчала, лишь качнула головой. Как она могла признаться в том, что Эмиль бросил ее, если мать всю жизнь меняет мужчин как перчатки легко бросает их сама и легко находит новых. Лучше с ней вообще не обсуждать такие темы. Анна вернулась к разговору о Марселе:
Он мог попасть в опасную историю. И это сейчас, когда нам надо уезжать из города
Мать сделала еще одну затяжку, выжав последнее из коротенького окурка, и раздавила его в пепельнице.
А ты-то куда собралась, mon petit chou?[13]
Анна со вздохом опустилась на край банкетки, где раньше спала мать:
Честно говоря, понятия не имею. Дальше она рассказала обо всем, что творилось в Лувре в последние дни, и о предложении сопровождать коллекцию произведений искусства в том числе «Мону Лизу» в некое безопасное место.
Кики слушала, не перебивая, поглядывала на нее в кружащих по гримерке пылинках. Под конец подошла и села рядом с дочерью.
«Мона Лиза», ишь ты! Она откинулась спиной на засаленные подушки у стены, театрально взмахнув рукой. Старая кошелка вроде меня.
Анна серьезно взглянула на мать:
Я не знаю, когда смогу вернуться. Ей вдруг сделалось тревожно. Кики, немцы наступают, веско сказала она. Люди бегут из города. Тебе тоже нужно уехать из Парижа. Говорят, вот-вот начнутся бомбардировки
Кики взглянула на нее и рассмеялась:
Куда же мне податься?
Ты можешь поехать со мной начала Анна, но замолчала, увидев скептическое выражение ее лица. Попробовала придумать другие варианты, но не сумела родственников за городом у них не было. Не знаю. Куда-нибудь, где немцы тебя не найдут.
Les allemands![14] Кики расхохоталась еще громче. Да пусть приходят. Они всегда были нашими лучшими зрителями. Она пожала плечами. Фрицы, англичане все эти ребята обожают шоу. Кормильцы наши.
Анна, покосившись на мать, в очередной раз подумала, что та питается исключительно табаком и абсентом. А если Кики думает, что настоящая еда у них на семейном столе появляется благодаря ее скудному заработку в кабаре, а не жалованью, которое приносит старшая дочь, ну что ж
Девушка вздохнула, почувствовав привычно нарастающий стыд за Кики, но, снова взглянув на костлявую фигурку, которая скрючилась на краешке банкетки, устало поняла, что сейчас способна испытывать к ней только жалость. Она пододвинулась к матери, убрала с ее лица пряди седеющих волос и поцеловала в веснушчатый влажный лоб.