Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Какие мы разные!!!
Природа поделила нас на нации,Дав разный цвет, размер и форму глаз,И в вихре ураганном информацииЗаставив о добре забыть подчасИ чувствами не лучшими питаясь,Вселяется в нас шовинизма бес,И, превосходства спрятать не пытаясь,Своё мы превозносим до небес,Других культур порой не уважаяИ нации другие унижая,Себя считаем выше интеллектом,Культурой, языком и диалектом!Все остальные тёмные, заблудшие!Но кто, когда сказал нам, что мы лучшие?Нас сотворила разными Природа!Но у любого на Земле народаСредь гениев встречаются злодеи,Аристократы духа и плебеи!И в новомодном мире виртуальности,Которым так гордится этот век,Я знаю только две национальности:Плохой или хороший человек!Поэма о русской душе
Летний день своим теплом вливался,Обнимал жужжаньем пчёл, шмелей,Пенностью жасмина любовался,Погружаясь в аромат-елей!Солнечность кувшинок и купавенОтражала озера вода,Лилий белые тела купались,Наготой своей гордясь тогда.И в реке порою возникалиНа воде круги и пузыри:Тени рыбок под водой мелькали,И кипела рыбья жизнь внутри!Я шагал с этюдником, палитрой,Краски спали в тюбиках пока.И вышагивали в кедах быстроНоги городского паренька!В день такой звенящий голосами,Звоном пчёл, полётами стрекоз,Радость излучалась небесами,Солнце упивалось влагой рос!Капли лишь травинкам оставляя,Торопилось жажду утолить,Светом глаз лучистых ослепляя,Зноем с неба начинало лить!А на берегу у гибкой ивы,Где качался над водой тростник,С шевелюрою седой красивойВ одиночестве сидел старикИ следил глазами за удоюИ за колебанием блесны:Ждал движенья рыбы под водоюИ прыжка её из глубины!Дед был сухопарый и высокий,Сам похожий на тростник речной,И такой безмерно одинокийВ этот летний жаркий выходной!Что за мысль в мозгу его вертелась?Может быть, о прожитом былом?И тогда мне сильно захотелосьПоделиться с ним своим теплом!«Не клюет, отец? начать беседуПостарался я. Здесь рыбы нет?»И в глазах почти бесцветных дедаРадости погасшей вспыхнул свет!«Не клюёт!» И по акценту понял,Я, что иностранец предо мной«Немец я», он голову приподнял,Повернувшись вдруг к реке спиной!«О, у вас не как у нас рыбалка.Ведь в Германии и рыбы тьма!»«Юный друг, сказал он, мне вас жалко.Для России Запад наш тюрьма!Вас манит Европы сладкий запах,Кажется, что воздух в нём иной,Но напрасно кажется вам ЗападДомом много лучше чем родной!Западные блага для народаВашего видны со стороны,В нём реальной кажется свобода,Только в ней оковы не видны!»Замолчал старик и, из карманаСигарету вынув, закурил,На меня взглянул немного странно,А потом опять заговорил:«Ты не удивляйся, что умеюЯ, как ты, по-русски говорить.Не любить Россию я не смеюИ готов раз сотню повторить!Тот, кто вновь Россию проклинает,Не поняв её души большой,Истинной цены ей не узнает,Не столкнувшись с русскою душой»!Немец замолчал, блуждая взором,Но когда опять поднял глаза,На меня взглянул с немым укором,А потом мне вот что рассказал:«Воевал не по своей я воле Призван Третьим Рейхом на войну,До сих пор сжимается от болиСердце за невольную винуИ за преступленья тех в России,Чьим телам в земле её лежатьИ кого к себе вы не просилиИздеваться, мучить, убивать!»Курт, так было имя немца, сноваНервно сигарету закурил,Словно подавившись этим словом,А потом опять заговорил.«Как-то мы пришли однажды в город,Что до основанья был разбит,Нашей авиацией распорот,Каждый дом, как человек, убит.Вдруг увидел я среди обломковНа останках дома в кирпичах:Грязный, бледный и худой мальчонкаС голодом, отчаяньем в очах!У меня с собой был вкусный сладкийДля солдата Вермахта паёк!Протянул ему я шоколадку!От меня отпрянул паренёк!Я ему сказал: «Ты ешь, не бойся!И меня не сторонись ты впредь!Ешь спокойно и не беспокойся,А не то, ведь, можешь умереть!»Он зажал в руке подарок сладкий,Чтоб пред искушеньем устоять,И промолвил: «Эту шоколадкуНадо малышам их целых пять».А потом откуда-то, как мышки,Предо мной возникли сразу вдругПятеро: девчонка и мальчишки!Шоколадку разделил им друг.По кусочку каждому досталось,Зажевала сладко ребятня.Только для парнишки не осталосьНи крупинки сладкой от меня!На поступок этот благородныйЯ без кома слёз не мог смотретьИ сказал ему: «И ты голодный,Ты же тоже можешь умереть!»Но в ответ: «Я не умру, не бойтесь!Я смогу, я выдержу, клянусь!Я ведь русский, вы не беспокойтесь!Я победы и своих дождусь!»Перед несгибаемою силойДуха русского склонился я!Было имя мальчика Василий,И ребята не его семья!Их дома обстрелами разбило,К ним домой с войной пришла беда:Всех родных бомбёжками убило,Сделав их сиротами тогда!Я несчастным русским ребятишкамСам продукты иногда носил,Помогая выживать детишкам,Кто меня об этом не просил!А когда мои однополчанеДумали, что это для собак,Я им отвечал своим молчаньем,А они смеялись: «Вот чудак!»А среди девчонок и мальчишек,Что Василий смог спасти тогда,Появилось десять ребятишек,И для каждого была еда!И они по крошечкам клевалиВсё, что я голодным приносил,И в кашицу превратив, жевалиТщательно, чтоб жить хватало сил!Незаметное промчалось время.В дни победной той для вас весны,Отступая, покидал со всемиЭтот город я в конце войныИ пришёл с ребятами прощаться,Чтоб сказать последнее «Прости»,Чтобы никогда не возвращатьсяК ним с войной на жизненном пути!Но одна малышка вдруг взглянулаНа меня с такою добротойИ свою мне куклу протянула Оберег теперь мой, дар святой!Никому нельзя к ней прикасаться,Кроме рук девчушки и моих!Мне до смерти с нею не расстаться,Этот дар не знает рук чужихЭто память о сиротке-дочке,Что в российской родилась глуши,Не от девочки он, а от ангелочка,В ней частичка русской есть души!»Замолчал старик, а под рубашкойЯ заметил куклу-оберег,Что подарена сироткой-пташкойИ считал святыней человек!Курт сказал, что никому на светеНикогда народ не победитьИ страну, где есть такие дети,Что так могут верить и любить.Что на свете нет души красивейИ бескрайней, как её поля,Что планеты честь, душа Россия!Ей за жизнь обязана Земля!!!Через час я с дедом распрощался(Дома ждали ужин и семья)И домой счастливый возвращалсяИ гордился тем, что русский я!!!Ирина Шевчук
На берегу Японческого моря
Лето в тот год выдалось необычайно жаркое, сухое, но ветреное, что совсем нехарактерно для прибрежных районов Приморья, омываемых холодными водами Японского моря. Более привычными для местных жителей были прохладные июнь и июль, окутанные зябкими утренними туманами морские берега, прибрежные скалы и гладь устья впадающей в море реки. Такие летние туманные рассветы преобладали в здешних краях вплоть до августа, который потом щедро баловал жарким полуденным солнцем, ярко-синим небом и тёмными душными ночами, разукрашенными фейерверками искрящихся звездопадов. И лишь лёгкий морской бриз, подгоняющий пенные барашки волн, шуршащих морской галькой и вылизывающих солёными языками песчаные бухточки, приносил живительную прохладу и свежесть.
Небольшое село, раскинувшееся в уютной долине реки примерно в километре от морского побережья, между склонами Сихотэ-Алинских хребтов, словно вымерло от палящей полуденной жары. Стадо грязных совхозных коровёнок паслось на пойменном лугу, но их мирную трапезу изрядно омрачали неистовые кровососы оводы и слепни. Обезумевшие от укусов животные не знали куда деваться: били себя по бокам хвостами, непрерывно трясли головами и вздрагивали телами. Некоторые бурёнки почти по брюхо залезли в болотистую жижу на берегу реки, ещё не полностью высохшую после недавних затяжных дождей. Другие ближе к полудню сбились стайкой в тени молодого березняка, но и там не находили спасения. И лишь старый скотник Захарыч, с раннего утра опохмелившийся самогоном, беззаботно и мирно дрых в тени берёзовой рощицы. Исходящее от него амбре не оставляло ненасытным жужжащим насекомым никакого желания присесть на его похрапывающую тушку и испить хмельной кровушки. Его престарелая лошадь лениво щипала тёплую, почти варёную на солнце траву, громко фыркала и трясла пегой гривой, отпугивая слепней. Когда раскалённое солнце перевалило за полуденный зенит, Захарыч вдруг вышел из нирваны. Линялая сатиновая рубаха, пошитая когда-то его рукастой старухой, прилипла к худосочному телу, пот ручьями струился по небритой, измятой временем и регулярными возлияниями физиономии, старая, потёртая кепка с изогнутым козырьком валялась тут же, в полёгшей от зноя траве. В штанах, не понять от чего, было мокро Присев и тряхнув седой кудлатой башкой, Захарыч смачно сплюнул, потом хрипло прокашлялся и, окончательно придя в себя, начал осматриваться по сторонам. Недалеко от него в тени берёз паслась его старая кляча, а вот коров нигде не было видно.