Идите сюда, садитесь. Синьор Латтьенцо повел художницу к дивану, стоявшему поодаль от того, где расположилась мисс Дэнси. Вы не должны начинать рисовать, пока не будете готовы, сказал он. Не позволяйте им заставлять вас.
О, надеюсь, завтра я буду готова.
Я в этом сомневаюсь, а еще больше сомневаюсь в том, что в вашем распоряжении будет ваша модель.
Почему? быстро спросила Трой. Что-нибудь случилось? То есть
Случилось? Это зависит от того, как посмотреть. Он пристально поглядел на нее. Глаза у него были очень живые и блестящие. Вы, очевидно, не слышали о грандиозном событии. Нет? Тогда я должен сказать вам, что послезавтра вечером мы станем слушателями самого первого представления совершенно новой одноактной оперы. Это будет мировая премьера, объявил синьор Латтьенцо чрезвычайно сухим тоном. Что вы об этом думаете?
Я ошеломлена, сказала Трой.
Вы будете еще больше ошеломлены, когда услышите оперу. Вы, конечно, не знаете, кто я.
Боюсь, мне известно лишь, что ваша фамилия Латтьенцо.
Так и есть.
Наверное, мне следовало воскликнуть: «О нет! Неужели тот самый Латтьенцо?»
Вовсе нет. Я скромная личность педагог по вокалу. Я беру человеческий голос и учу его узнавать самое себя.
И вы
Да, я разобрал на части самый выдающийся вокальный инструмент нашего времени, снова собрал его и вернул владелице. Я три года работал как лошадь, и, наверное, я единственный человек, на которого она обращает хоть какое-то внимание в профессиональном смысле. Мне велено быть здесь, так как она желает, чтобы я впал в восторг от этой оперы.
А вы ее видели? Или надо говорить «читали»?
Он поднял глаза к потолку и сделал отчаянный жест.
О боже, пробормотала Трой.
Увы, увы, согласился синьор Латтьенцо.
Интересно, он всегда так неосмотрителен с незнакомцами, подумала художница.
Вы, разумеется, обратили внимание, продолжил он, на светловолосого молодого человека с внешностью средневекового ангела и с выражением душевной муки на лице?
Да, обратила. У него замечательная голова.
Задаешься вопросом, какой дьявол вселил в эту голову мысль, будто она может сочинить оперу. И все же, сказал синьор Латтьенцо, задумчиво глядя на Руперта Бартоломью, я полагаю, что ужас перед премьерным спектаклем, который, без сомнения, испытывает это бедное дитя, не совсем обычного свойства.
Нет?
Нет. Я думаю, он осознал свою ошибку и теперь чувствует себя ужасно.
Но ведь это чудовищно. Это худшее, что может случиться.
Значит, такое может произойти и с художником?
Я думаю, художники еще в процессе работы понимают, что то, что они делают, плохо. Я знаю, что я это понимаю. Наверное, у сочинителей и, судя по вашим словам, у музыкантов нет этого временного промежутка, когда они могут достичь ужасного момента истины. Эта опера и в самом деле так плоха?
Да. Плоха. Тем не менее примерно трижды можно услышать небольшие знаки, которые заставляют сожалеть о том, что ему потакают. Для него ничего не жалеют. Он будет дирижировать.
А вы говорили с ним? О том, что не так?
Еще нет. Сначала я позволю ему услышать эту оперу.
Ох, запротестовала Трой, но зачем же?! Зачем ему проходить через это? Почему просто не поговорить и не посоветовать ему отменить представление?
Во-первых, потому, что Соммита не обратит на это никакого внимания.
А если бы он отказался?
Она поглотила его, бедняжку. Он бы не отказался. Она сделала его своим секретарем, аккомпаниатором, композитором, но главное и самое разрушительное то, что она сделала его своим любовником и поглотила его. Это очень печально, вздохнул синьор Латтьенцо, и глаза его сверкнули. Но теперь вы понимаете, добавил он, что я имею в виду, когда говорю, что Ла Соммита будет слишком engagée[10], чтобы позировать вам, пока все это не закончится. А после она, возможно, будет слишком разъярена, чтобы усидеть на месте хотя бы полминуты. Вчера была первая генеральная репетиция. А послезавтра представление! Рассказать вам об их первой встрече и о том, как все это случилось?
Пожалуйста.
Но сначала вам нужно подкрепиться и чего-нибудь выпить.
И синьор Латтьенцо начал этот интересный рассказ:
Представьте себе! Их первая встреча. Все составляющие для мыльной оперы: странный молодой человек, бледный как смерть и прекрасный как Адонис, с горящими глазами, с кончика носа стекает вода, голодным взором смотрит на свою богиню в час ночи под проливным дождем. Она подзывает его к окну своей машины. Она добра, а вскоре становится еще добрее. И еще добрее. Он показывает ей свою оперу она называется «Чужестранка» и посвящена ей. Поскольку большую часть оперы занимает роль Руфи и едва героиня заканчивает радовать публику одной колоратурой, как начинается следующая, она впечатлена и проявляет благосклонность. Вы, конечно же, знаете ее знаменитое ля третьей октавы?
Боюсь, что нет.
Нет? Выше только достижение, зафиксированное в Книге рекордов Гиннеса. Этот одержимый молодой человек позаботился о том, чтобы включить эту ноту в ее арию. Кстати, должен сказать вам, что, хотя это великолепное создание поет как Царица Небесная, в музыкальном смысле она глупа как пробка.
Да бросьте!
Поверьте мне. Это правда. Перед вами сейчас компания, собранная ради этого фарса огромной ценой. Бас новозеландец и достойный преемник Иниа Те Виата[11]. У него роль Вооза, и поверьте мне, «Чужестранка» для него совершенно неподобающее произведение. Милая Хильда Дэнси на диване будет петь Наоми, у которой в опере лишь один дуэт, горстка речитативов и партия контральто в слабом попурри на тему Bella figlia dellamore[12]. Там к ней присоединяется меццо-сопрано маленькая Сильвия Пэрри, которая как раз сейчас беседует с композитором. Она, так сказать, синьора Вооз. Далее вступает романтический элемент в лице Родольфо Романо это главный сборщик колосьев, который с первого взгляда начинает обожать Руфь. Нечего и говорить, что она доминирует в квартете. Я, наверное, кажусь вам очень черствым? сказал синьор Латтьенцо.
Вы кажетесь мне очень забавным, сказала Трой.
Но язвительным? Да?
Ну возможно, безжалостным.
Если бы мы все были такими
Что?
Безжалостными к Руфи, дорогая.
Ах вот оно что! рассмеялась Трой.
Я очень голоден. Она, как обычно, опаздывает на двадцать минут, и наш добрый Монти смотрит на часы. Нам должны устроить настоящее представление «Запоздалое Появление». Слушайте.
В этот момент послышались музыкальные восклицания, быстро становящиеся все громче.
Приближается небесная пожарная машина, громко объявил синьор Латтьенцо, обращаясь к присоединившемуся к ним Аллейну.
Дверь в холл широко распахнулась, на пороге появилась Изабелла Соммита, и Трой подумала: вот оно. «Воскликните Господу, вся земля!»[13] Вот оно.
Первое, что все замечали в Соммите, были ее глаза. Они были огромные, черные и мрачные, раскосо посаженные на ее белом и гладком лице. Над ними две арки бровей, тонкие, но, если их предоставить самим себе, они станут густыми и грозно встретятся над переносицей. Полная нижняя губа и слегка выступающие зубы с маленькой щербинкой впереди, которая, как говорят, означает склонность легко влюбляться. На ней были бриллианты и бархатное зеленое платье, щедро открывавшее ее знаменитую грудь, сверкавшую словно мрамор.
Все сидящие встали. Аллейн подумал: еще немного, и дамы присядут в низких реверансах. Он взглянул на Трой и узнал на ее лице выражение живого внимания и беспристрастного наблюдения, которое означало, что его жену зацепило.
Мои дороги-и-е! пропела Ла Соммита. Так поздно! Простите, простите. Она обвела всех своим необыкновенно проницательным взглядом медленно, будто лучом маяка, подумал Аллейн, и тут этот взгляд остановился на нем, а потом на Трой.