Новость, надо сказать, застала Петьку врасплох, он не ожидал такой подлой засады, был абсолютно уверен, что операция прошла без сучка, без задоринки. Если по-честному, то беляком был двоюродный брат его, Митька. С ним прошли общее деревенское детство и юность, с ним делил беспокойную молодость, и дружба эта никогда не ломалась, независимо ни от каких революционных и смутных времен. Не единожды братан тихарем наведывался в расположение Чапаевской дивизии, для совершения доходных торговых операций. Не было в целой округе более удачливого конокрада, чем Петькин двоюродный брат, поэтому они частенько сообща обстряпывали гривастые сделки. При всей беспощадности гражданской войны, братья так и не научились видеть друг друга в прицелы стрелковых оружий. Митька совсем недавно заявился на день рождения к пулеметчице Анке. Прискакал с роскошным подарком в виде кавалерийского седла чудесной английской работы и на обратном пути едва не угодил к Чапаевцам в плен, выручила горячая, из под штабного офицера уведенная лошадь.
Как бы там ни было, но после короткого замешательства, Петька все одно озарился добродушной улыбкой и небрежно достал из верхнего кармана, не по чину дорогой гимнастерки, злополучный трофей.
– А чего здесь таиться, можно не только взглянуть, а даже примерить, я же его не украл у своих боевых товарищей, – с нарочитой беспечностью протянул на открытой ладони перстенек ординарец.
Чапаев мельком взглянул на сверкнувший перстенек и подчеркнуто выражая презрение к золотой безделушке, кивком головы указал на центральный пенек.
– Присаживайся герой, давай почаевничаем, – то ли приказал, то ли предложил комдив. – Не хотелось разговаривать с тобой, как с предателем революции, все-таки не такого ординарца мне мечталось иметь при себе. Не знаю, как дальше службу нести получится, видно не судьба вместе завершать великое пролетарское дело. Теряем людей, и более всего бывает досадно, когда не только в бою.
Кашкет особенно старательно орудовал за командирским пеньком с дымящимся самоваром, по-звериному, каждой точкой нашкодившей шкуры осязая, что парочки крепких зуботычин ему не миновать и это при самом фартовом раскладе. О тяжести Петькиного свинцового кулака он знал не понаслышке, по забывчивости периодически приходилось восстанавливать в памяти его убедительный вес. Поэтому денщик предусмотрительно поставил для похмуревшего ординарца лучшую, почти без замятин медную кружку. Вопреки заведенному правилу, ближе чем к командиру пододвинул к Петьке туесок с рафинадом и сушками. Василий Иванович, щуря глаз, хитро наблюдал всю эту застольную дипломатию и перво-наперво предупредил кулачного забияку, чтобы тот попридержал свой воинственный пыл.
– Тронешь Кашкета – голову без шашки снесу, – более чем убедительно сказал, как отрезал, Чапай. – Он правильно поступил, не осрамил, не уронил чести своего командира. Тебе разве не известно, что война не на жизнь, а на смерть полыхает кругом. В любую минуту могут по тревоге начаться боевые действия, а мой личный ординарец болтается самовольно за линией фронта, чай с беляками преспокойненько распивает. Ты, дуралей, не только себя, но и Чапая под трибунал готов подвести, всю дивизию способен из-за каких-то бабских капризов в два счета подставить. Тебе что же, Анкина юбка дороже воинской чести боевых товарищей? Может ты и знамя дивизии на какую- нибудь золотую цацку махнешь? Давай, атакуй приступом штаб, тащи своему беляку боевое знамя, обагренное кровью погибших героев, наших с тобой однополчан.
– Ну какой из него беляк, – начал со всей непосредственностью защищаться ординарец, внешним видом не проявляя никаких признаков беспокойства. – Это же Митька, брательник мой двоюродный. Я же никогда не скрывал своего к нему отношения, Василий Иванович. Кабы не больная мамаша на его холостяцких руках, он давно бы к нам в дивизию перебег. И потом кони у капелевцев больно уж ладные, Митька не может без заработков оставаться. Вы думаете, ваш вороной Вулкан, гордость дивизии, откуда в штабной конюшне по весне оказался? Брательника заслуга, по моей просьбе, как для себя самого подбирал.
У командира, после нечаянного откровения ординарца, в приступе гнева затрясся подбородок, бешенной кровью начали наливаться и без того огневые глаза. Он даже привстал над скамейкой, как готовый к атаке коршун.
– Так ты, что же подлец, выходит Чапаю белогвардейскую кобылу подсунул. То-то вижу, она к офицерским аллюрам приучена. Да я с тебя за такую подлянку шкуру спущу, не посмотрю даже на боевые ранения. Вот тебе бабушка и Юрьев день, вот и оказался Чапай в окружении контры, не надо даже никаких войсковых операций.
– Добрый конь, командир, у него под хвостом белое знамя не намалевано, – ничуть не смущаясь приступов неподдельного гнева парировал Петька. – Службу исправно несет, копытами огонь вышибает. Навряд ли и Фрунзе таким скакуном перед вами похвалится. Я только не совсем понимаю, мы будем сейчас с трофейным конем или с золотым перстеньком разбираться?
– Со всем разберемся, не дрейфь, – пообещал несколько угомонившись, оседающий на скамейку комдив. – Давай рассказывай, для чего и каким манером завладел побрякушкой на вражеской стороне?
– Скажите, Василий Иванович, разве я не имею права своей невесте свадебный подарок добыть? – в свою очередь поставил вопрос ординарец. – Или прикажете ей под венец в красную косынку от товарища Фурманова вырядиться? За нашими девками и так скоро начнут бугаи по деревне гоняться, всю дивизию красными тряпками занавесили, живем, как на ярмарке. Надоело, командир, должна же быть хоть какая-то нормальная, человеческая жизнь. У меня от крови багряной, кошмары по ночам приключаются, только красных платков на жене для полного счастья под зарез не хватает.
Чапаев нервно выскочил из-за стола, пнул сапогом некстати подвернувшуюся собачонку и вплотную подошел к сидящему на скамье ординарцу. Тяжело, очень недобро посмотрел ему в глаза и негромко процедил сквозь зубы.
– Ты, недотепа, Фурманова не тревожь, попридержи копыта, схорони язык за зубами, в контрразведке таким губошлепам лихо рога заворачивают. И запомни, красный цвет, это багряное знамя нашего пролетарского гнева, нашей революционной кровушки. Ничего худого с твоей Анкой не сделается, если под венец в красную косынку советской невесты вырядится. Кому, как ни вам, ближайшим помощникам командира, подавать молодым бойцам пример пролетарского супружества, устремленного в революцию. Чай не великая барыня, за будь здоров может и без золотых бубенцов обойтись, не за ради них мы жизни свои в бою не щадим, не для этого революцию мировую затеяли.
В незавидном положении оказался бедолага Кашкет, невольно оказавшийся свидетелем самой настоящей политической сварки. По правилам революционного жанра следовало хотя бы кивать головой, в знак солидарности с патриотической речью комдива, но Петькин тяжелый кулак, начинавший заметно сжиматься на дубовой столешнице, не очень способствовал проявлению большевистских убеждений.
– На счет барыни, это, как для кого, – не сдавался настырный ординарец, – а для меня Аннушка самая первая царица и есть, королева ни с кем несравненная. Имей на то власть, все сокровища мира, не раздумывая, высыпал бы к ее точеным ногам, и все равно оказалось бы мало. Вы или не были молоды, или не любили никогда, Василий Иванович? Да нет для меня в целом свете женщины драгоценней, желанней чем Аннушка и почему это я не имею права подарить ей по случаю свадьбы золотое колечко? Как хотите, так и понимайте, готов пойти на любой трибунал, не сбегу, без страха понесу наказание.
Петька неожиданно для себя самого вспомнил, как еще в школе, уважаемая всеми учительница рассказывала про влюбленных Ромео с Джульеттой и какое это наслаждение – умереть за большую любовь. Ему даже самому захотелось, чтобы его расстреляли, но обязательно в жарки объятиях Анки и чтобы долго потом можно было смотреть, как она рыдает, как сокрушается над его бездыханным телом и в отчаянии отправляется следом за ним. Правда, куда отправляется не совсем было понятно.
– Может ты и прав, черт тебя знает, – засомневался комдив, – может мы и воюем за то, чтобы могли своим любимым самые дорогие подарки дарить. Только не надо мне пудрить мозги, я пока еще в состоянии видеть разницу между бараньими яйцами и северным сиянием. Одно дело подарки любимым преподносить, другое дело с противником в дружбе якшаться. Если каждый начнет между белыми и красными прыгать, по своему усмотрению на чай к кому попадя вечерком заходить, это ж какая армия у революции окажется? Мы люди военные, присягу перед красным знаменем дали, не для того чтобы анархию в дивизии разводить, война таких клоунов быстро приструнивает. Наказание понесешь по всей строгости, чтобы впредь неповадно было. Я умею быть добрым товарищем, но и командиром строгим не забываю перед революцией быть. Ты приходи ко мне в ночь за полночь, с радостью, с любой нуждой приходи, последнюю рубаху сниму, из любой беды вызволю. А вот если супротив присяги пойдешь – не пощажу