Лирник Наталья - Асимметрия стр 6.

К бабушкам и дедушкам я, как и все мои одноклассники, ездила. Один комплект старших родственников был «зимним», другой «летним». На январские каникулы меня отправляли к маминым родителям в Минск, и это каждый раз было суровым испытанием со слезами над невкусным супом, с бесконечным мытьем и без того сверкающих чистотой полов и отсиживанием спектаклей в республиканском ТЮЗе, где актеры говорили на непонятном языке.  Мне казалось, что в минской квартире всегда холодно может быть, даже летом. Бабушка и дед постоянно были слегка на взводе, разговаривали криком: иначе словам было не прорваться через слуховой аппарат, спрятанный за каштановым завитком бабушкиного парика. Она была очень больна еще с войны, и подчиняясь этому факту, жизнь семьи проходила безрадостно и нервно, словно под девизом «раз уж выпало родиться, нужно тянуть эту лямку через не хочу».

В другой родственный комплект входили родители отца, к которым иногда приезжали еще тетка, дядя и младшие внуки, которые приходились мне двоюродными и троюродными. В этом доме все было иначе: хрустящий свежим бельем, пахнущий головокружительно вкусной стряпней домашний уют, лето и солнце, легкость одежды, бесконечные игры с компанией загорелых дотемна местных мальчишек (девочек в бабушкином дворе почему-то не водилось). Вокруг дышал и нежился роскошный тропический юг: после долгих скитаний по военным госпиталям (дед был врачом, а бабушка медсестрой) семья осела в Сочи. Здесь папины родители работали в санатории на горе, вывеска которого была видна вечерами с ажурного балкончика нашего трехэтажного дома. У подъезда, рядом с высоким крыльцом, дремала в тени пышная гортензия с округлыми шапками бледно-голубых и лиловых цветов. В молочном магазине, куда меня через день отправляли за покупками, я, отстояв длиннющую очередь из «курортников», покупала холодные бутылки со сладким кофейным молоком, густыми сливками и кефиром (это кислое, для деда). На рынок ходили вместе с бабушкой. Там после трех обязательных проходов по ароматным красочным рядам (сначала посмотреть, что есть; потом прицениться тут и там; и только потом покупать) потертая на углах кошелка наполнялась молодой картошкой и укропом, твердыми от сока яблоками, нежной черешней и помидорами, в каждом из которых, кажется, была спрятана под тонкой кожицей годовая норма солнечного света.  В Сочи у бабушки все было красиво, ярко, вкусно и можно. Пропадать на улице с утра до вечера, брать с собой кусок серого хлеба с солью, валяться на постели с книжкой, ходить на речку, а с какого-то сознательного возраста и на море одним, без взрослых.

В обоих домах  и зимнем, и летнем были большие и очень разные библиотеки: собрания сочинений, «макулатурные» издания, книги на украинском и белорусском языках, а в Сочи водились даже дореволюционные издания с «ятями» и иллюстрациями, прикрытыми тоненькой калькой. Дед собирал их с юности. С книгами я проводила весь год. Зимой в Минске прячась от холода и сдержанной враждебности маминой родни («посмотри на себя ты же вылитый папочка, и характер такой же вредный, вся в него!») Летом в Сочи растягивая с помощью книг сладостное время подступающей юности, когда все в новинку, сил с каждым днем все больше, а надежды и планы только обзаводятся контурами, которые можно перерисовывать, сколько хочешь. В настоящей, не каникулярной жизни в родном городе, чтобы не приставать лишний раз к вечно усталой и занятой маме, я искала в книгах все от советов по варке супа и схем вязания крючком до высоких нравственных ориентиров и намеков на будущие испытания. Я варила супы, училась вязать по книжкам и навсегда привыкла быть счастливой наедине с бумажными страницами. И всю жизнь в моих снах было много книг, а с ними хвоя, ароматные чешуйки сосновой коры, море и солнце все вперемежку.

У Сережи в детстве тоже были сосны и река, но его родной город совсем другой: старый и работящий, с глубокой историей, с легендами о кладах и чудесах местной природы. Бабушки и дедушки его тоже были уральские, весь род коренился в северной почве, и Сергей плоть от плоти ее: спокойный, основательный, неторопливый и не склонный к фантазиям полная моя противоположность. Я жалела, что встретила Сережу поздно и не застала его родни совсем никого. Как-то пыталась узнать, снится ли ему Кама, которая поражала меня каждый раз, когда я оказывалась на его родине. Но он только хмыкал и пожимал плечами не любил отвлеченных разговоров. В такие минуты, как эта, мне казалось, что да, конечно, река ему снится. Не может не сниться. Вот он стоит, задумавшись, и смотрит на холодную воду, и его серые глаза того же оттенка, что река камьего.

 Наташа, я должен кое-что у тебя спросить,  говорит он, переводя на меня взгляд.  Что, если нам пожениться и переехать жить сюда?

Я тихо ахаю, а потом смеюсь:

 Куда «сюда»? В Пермь? Ты серьезно?

 Вполне. У меня есть предложение по работе. И если я его приму, мы сможем здесь очень прилично устроиться.

 Приехали,  выдыхаю и отворачиваюсь. Река не дает советов мы не в кино, но мне нужно несколько секунд, чтобы прийти в себя.

Сережа молча ждет ответа, который, в принципе, заранее ясен нам обоим.

 А скажи мне, милый друг,  говорю я, не оборачиваясь,  вот эта надпись, у которой мы сейчас стоим, это серьезно или троллинг?

 В каком смысле троллинг?  недовольно спрашивает он.

 Ну смотри, тут написано: «Счастье не за горами». А никаких гор нет до самого горизонта. Это значит, что счастья тоже нет?

 Наташ, не знаю я. Это ваша гуманитарная тематика, я в ней не разбираюсь и не хочу. Ты по сути что-то скажешь?

 А можно мне замуж выйти, а в Пермь не переезжать?  звучит по-идиотски, но я и правда растеряна таким поворотом. Я люблю Москву, живу там с шестнадцати лет и у меня там работа.

 Нет, это пакетное предложение,  он уже улыбается, но смотрит требовательно.  Если ты откажешься, я тоже откажусь, мы вернемся в Москву и все будет по-прежнему.

Мне внезапно становится горько. Я чувствую, как плечи сгибаются, словно из меня выпустили всю легкость и беззаботность. Хорошенькое предложение руки и сердца, ага. Это максимум романтики, на который мы способны.

 Ты знаешь, что я тебя люблю и хочу за тебя замуж. Но у нас же не может быть все просто, да? Мы не можем просто пожениться, нужно обязательно всю жизнь изменить,  говорю глухо, глядя куда-то между его плечом и Камой.

 Наташ, ну не расстраивайся. Все хорошо будет, я обещаю. Я все обдумал. Честно. Вот увидишь,  он обнимает меня, глубоко вдыхает у моего уха и тихонько целует в волосы, в щеку, в губы. Я прижимаюсь и тут же ойкаю:

 Пусти, Сереж. Грудь что-то больно.

***

В ту ночь, после посиделок с друзьями, мы ложимся спать одновременно, что в Москве в последнее время случается редко: Сережа любит засиживаться почти до рассвета. Он прижимает меня к себе, устраивает мою голову в ямке под плечом и нежно поглаживая мою спину, говорит размеренно, словно рассказывает сказку:

 У нас будет дом. Свой дом. В лесу

 Как в лесу? А где мы будем работать?

 Это хороший лес, вот этот лес, тут до города самое большое двадцать минут ехать. Я буду работать в большой компании, буду большим начальником с большой зарплатой.

 Это тебе предложили после того проекта, который ты здесь делал последний год?

 Да Я буду начальником, буду ездить на работу. А ты будешь дома. У дома будет большой участок, на нем будут качели, ты будешь сидеть на качелях и читать свои книжки. У тебя будет много-много книжек, целая библиотека

 А как же я буду без работы?  слушая его распевную интонацию, я втягиваюсь в игру и говорю беспомощным детским голосом.

 А без работы ты будешь легко и просто, Наташенька. Ты наработалась достаточно, тебе нужен покой, свой дом, мы заведем кошку, а может, и собаку тоже.