Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Он поднял руки в защитном жесте и смешно выпучил казавшиеся маленькими за толстыми стёклами очков глазки. На миг мне показалось, что у него вместо глаз стальные импланты.
Короче, давай так: я куплю нам обоим пожрать и выпить, в обмен на, скажем, интересную историю. Ты же в порту работаешь, да? У тебя должно происходить много всякого треша.
Откуда ты
Да брось, девяносто процентов местных работают в порту. И девяносто девять процентов местных, выглядящих так, как ты, уж извини.
Я хмыкнул. Это становилось интересным.
А давай. Согласен.
Спустя десять минут мы сидели за столиком, я жадно заглатывал печёные половинки картофелин одну за другой, а Макс неспешно потягивал пиво. Отхлебнув особенно громко, он, как бы невзначай, поинтересовался:
Так чего там насчёт истории? Я, конечно, не буду отбирать у тебя еду, но как-то нечестно выходит.
Его серые глазки снова блеснули холодом стали.
Ладно-ладно, не кипишуй, пробурчал я недовольно. Ща всё будет.
Вдалеке загудела, отбывая, баржа; гудок напомнил мне победный рёв горна. Так или иначе, кажется, всё будет хорошо.
Короче, слушай, летом
***
Летом меня обычно сплавляли в деревню. В общем-то, инициатива всегда исходила от отца.
Ребёнок должен дышать свежим воздухом!
На что мама резонно возражала:
Так запиши его в лагерь, нечего ему с этим алкашом водиться.
Ты охренела, Маш, моего отца алкашом называть? Да он войну прошёл!
Сидел он всю войну!
Да насрать! Уж он-то Петра воспитает. Мужиком воспитает! Не педиком каким-нибудь.
А ты чего не воспитаешь? Что это вообще значит «мужиком»?
Разумеется, в итоге мама сдавалась она всегда была на вторых ролях и гордый очередной победой отец заглядывал в комнату, где я усердно делал вид, будто сплю. Он садился на краешек кровати, обнимал меня терпким запахом «Примы», ласково тормошил за плечо и шептал:
Ну что, Пётр, решено: на лето едешь к деду.
Я тут же «просыпался» и радостно начинал скакать по кровати, пока лёгкий подзатыльник не утихомиривал меня. После этого ежегодный ритуал считался исполненным и можно было лечь спать уже по-настоящему.
Не то чтобы я был сильно рад поездке в деревню, просто Почему бы и нет? Всё лучше, чем дома торчать. Летом, как назло, разъезжались все друзья, и во дворе оставалась лишь малышня да старшие пацаны, которые смеялись надо мной и обзывали «девкой». За слишком высокий и тонкий голосок, за слишком изящное телосложение, за то, что не брезговал играть с младшими девчонками в «дочки-матери», за то, что однажды примерил мамино платье у открытого окна первого этажа. В общем, деревня была спасением, если и не от скуки, то от насмешек уж точно. А ещё в там был дед.
Дед был маленьким, чуть выше того, мелкого меня ростом, немного прихрамывал на одну ногу и отличался скверным характером. Даже не скверным, а, скорее, непредсказуемым. Никогда заранее не знаешь, что он выкинет в следующую минуту: обматерит с ног до головы или же рассмеётся. Кажется, он так ни разу и не вышел встретить машину вечно сидел на крыльце дома, мусолил вонючую сигарету, ждал, пока мы сами зайдём, занесём первые вещи, и только тогда приветственно кивал, не говоря ни слова, и на коричневом, выдубленном лице не появлялось ни единой эмоции. Бабушка же напротив суетилась, бегала туда-сюда, очень хотела помочь и вечно путалась под ногами. Жалостливо охала, видя, как я вытянулся и похудел за очередной год.
Кажется, папа был немного недоволен таким поведением дедушки, но вида не подавал. Только иногда отворачивался и шептал, когда думал, что я не слышу:
Козёл старый.
Родители заносили вещи, благодарили бабушку с дедом за гостеприимство, давали мне наставления, мгновенно загружались обратно в машину и уезжали. И только когда машина растворялась миражом на горизонте, дед неспешно докуривал, впечатывал бычок в испещренную маленькими круглыми ожогами доску и подмигивал мне.
Тише едешь хер уедешь, да ведь, малой?
Я кивал, не понимая, о чём он. А дед засовывал пятерню в карман засаленных треников и доставал несколько смятых бумажек.
А ну, малой, газани-ка за водярой для дедушки. На сдачу купи себе херни какой-нибудь.
И я с трепетом вытягивал деньги из тисков каменных пальцев, после чего мчался в лавку на другом конце деревни, стараясь по пути не попасться на глаза сумасшедшей собаке Бздуньке, сумасшедшей бабке Соне и сумасшедшему пареньку-сироте Володьке. Иногда пытались приставать местные, но, услышав имя деда, тут же грустно ретировались. Отчего-то его знала и не то уважала, не то боялась вся деревня.
Ну, дружок, чего тебе?
Толстая продавщица, тёть Надя, снисходительно глядела сквозь толстенные стёкла очков. Она всех называла «дружками» и на всех глядела снисходительно. А может, и не снисходительно, а очень даже обычно, и снисходительность просто додумывалась из-за очков.
Водки дайте пузырь, да мороженого.
Почему-то я каждый раз краснел, хотя тёть Надю ни разу не смутила эта фраза. Напротив она понимающе кивала, ныряла куда-то под прилавок, чем-то гремела, и доставала стеклянную бутылку без этикетки. Затем уходила вглубь магазина и возвращалась с влажным стаканчиком пломбира. Тёть Надя выписывала чек, протягивала его мне вместе с товаром, а я в ответ протягивал деньги, зажатые в маленьком детском кулачке. Там всегда было больше, чем нужно, иногда даже сильно больше, но ни разу мне в голову не пришло потратить сверх необходимого: рука у деда была тяжёлой, и задница даже после мелких проступков болела долго.
Когда я возвращался домой, по дороге, разумеется, съев всё мороженое, дед приветственно вскидывал руки и вскакивал, наконец, со своего насеста. Подходил ко мне, обнимал крепко, обдавал рыбно-спиртовым душком, выхватывал из рук бутылку и поднимал её над головой, как рыцари в книжках поднимали над головой мечи после очередной славной победы. Кричал, обернувшись к дому:
Ленка! Готовь ужин! Мне тут внучара поляну накрыл!
Разумеется, я не знал, что за поляна, и чем я её накрывал, но от искренней радости в голосе деда внутри становилось теплее, чем от пятёрки по математике. Я возвращал деньги, получал уважительное похлопывание крепкой ладони по плечу непременно после тщательного пересчёта сдачи и затем, наконец, отдых начинался всерьёз.
С утра до вечера я пропадал на улице, приходя домой только поесть и поспать, и то не всегда. Местные ребята принимали меня в свои игры не то чтобы с радостью, но и без особых вопросов, а те, кто знал моего деда, почему-то вечно пытались набиться в друзья. Мы купались, строили шалаши, гонялись с палками за Бздунькой и за Володькой, швырялись камнями в окна бабки Сони, и однажды лично я попал в какой-то горшок, стоявший на подоконнике, и расколотил его вдребезги, и в тот же вечер мне показали секретное рыбацкое место. Толку, правда, от этого было никакого, рыбачить я не умел, но жест оценил.
Изредка на песчаную косу, служившую нам пляжем, выходил дед. Он никогда не купался, предпочитая уснуть на целый день с газетой на лице, а вечером ковылять домой, красный, как помидор, матерясь сквозь зубы на каждом шагу. Мы же в такие дни тоже прекращали всякую деятельность, собирались вокруг деда и рассматривали его сине-чёрные, расплывшиеся уже татуировки. Каких у него только не было! И по звезде на каждом плече, и большущая церковь на груди, и змейка, обвившаяся вокруг шеи. И множество других, помельче, на руках и ногах, и даже зачем-то портрет Ленина, но плохой, совсем стёртый и почти неразличимый.
Пацаны завистливо вздыхали, а я не понимал: не очень ведь татухи! Круто, конечно, что так много, но скучные все какие-то нет бы горящие черепа или волчьи пасти, как в кино. Объяснять мне, конечно, никто ничего собирался.