Всего за 239 руб. Купить полную версию
На покатой горушке, перед самым спуском в низкую луговину, сплошь затопленную половодьем, Лукашина догнала молодая смазливая бабенка, игривый взгляд которой он чувствовал на себе во время недавней беседы с колхозниками.
Коль уж вы бойко шагаете! Походочка фронтовая я вся запышалась Вы куда это направились? Вон теперь где переходы-то, указала она на кусты слева. Пинега раздичалась страсть. Чужому человеку и ходу нет. Пойдемте. Уж коли я первая вас заприметила, я и выведу
Варвара задорно подмигнула ему, слегка приподняла подол платья и свернула налево.
Лукашин, приноравливаясь к ее мелкому шагу, кивнул на реку:
Что она у вас, всегда такая?
Пинега-то? Раз в десять лет молодость вспоминает. А так, чего уж не Черное море, авторитетно заявила Варвара и сбоку посмотрела на него: учти, мол, и мы не какие-нибудь.
Вскоре она остановилась:
Ну вот, на угорышек-то взойдете, там и переходы. А потом опять вправо изгородь будет, повела она рукой, все низом, низом, а там и косок дорога в гору. Видите, вон человек-то на угоре Да ведь это Степан Андреянович вдруг изумленно зашептала Варвара, качая головой. Мы уж думали, карачун ему, две недели в рот не бирал, а он, вишь вот, ожил. Это он на реку взглянуть вышел.
За озериной, на пекашинской горе, недалеко от огромного дерева с черными разлапистыми ветвями, стоял человек, опершись на палку. Издали невозможно было рассмотреть ни его лица, ни его одежды, но одно показалось Лукашину несомненным: это был рослый, крупный человек.
Сына у него убили. Один сын был, и того убили, вздохнула Варвара.
Как вы сказали? Степан Андреянович? А фамилия не Ставров?
Ставров. А вы откуль знаете? удивилась Варвара.
В газете читал. Это он сдал свое добро в фонд Красной Армии?
Пошевни-то да дрожки? Он. А про меня уж в той газетке ничего не написано? с неожиданным простодушием спросила Варвара. Иняхины мы. Я тоже овцу сдала.
Ва-ру-ха!.. донесся злой, хриплый голос с поля.
Эко пасть-то раскрыла. Без Варухи шагу не ступит, рассердилась Варвара, но ответила с неизменной ласковостью: Иду, иду, Марфинька
Затем, обернувшись к Лукашину, она торопливо заговорила:
Командировочные-то у нас всё больше у Марины-стрелехи останавливаются. Она из-под земли вино достанет. Ну а теперь вина нету, кто рад со старухой! С одним глазом, ничего не видит. Вы ко мне приходите.
Ва-ру-ха!..
Околей ты дале, иду. Могла бы и мою лошадь пригнать. Варвара сделала несколько шагов и опять обернулась к Лукашину: Дак вы ко мне, ежели пожелаете Летось[13] учитель жил ничего, не обижался
Варвара засмеялась и, махнув красным подолом, скрылась за пригорком.
Ну и ну улыбаясь, покачал головой Лукашин. Затем он еще раз посмотрел на одинокую фигуру, все так же неподвижно стоявшую на горе, и пошел к мосткам.
Во дворе правления он увидел мужчину и женщину.
Они стояли на открытом крыльце и, судя по всему, о чем-то крупно спорили.
Не стращай, не поеду! выкрикнула женщина. Сама не поеду и людям не велю.
Ты что? Приказы не выполнять? наседал на нее мужчина в кубанке с красным перекрестьем поверху. Весну военную встречаешь?
Здравствуйте, товарищи.
Мужчина и женщина разом обернулись.
А, фронт приветливо разулыбил свое рябое лицо мужчина и, сойдя с крыльца, протянул Лукашину руку. Домой? На побывку? В какую деревню? Минина! резко обернулся он к женщине: Выделить лошадь! Немедленно! Понятно?
Темные глаза женщины сузились:
Нету у меня лошади! Заняты И она, злая, сердито раздувая ноздри, сбежала с крыльца.
Видал, какой черт! Да, брат, кто с немцами, а я с бабьем воюю. Ну мы это дело обтяпаем. Лошадь будет.
Лукашин, задетый за живое неласковым приемом женщины, проводил ее взглядом до угла. Она шла размашистой, мужской походкой.
«С характером», подумал он.
Лошадь мне не надо. Я к вам из райкома.
Час спустя Лихачев, весь красный, выскочил из бухгалтерской в общую комнату.
Ну, как международная обстановка? полюбопытствовал Митенька Малышня, растапливавший печку.
Лихачев грохнул дверью.
Глава шестая
План Лукашина, когда он отправлялся в «Новый путь», был самый обыкновенный: вечером в тот же день собрать колхозников, рассказать о положении на фронте, а затем уже, после этой духовной зарядки, влезать в колхозные дела. Но головотяпское распоряжение Лихачева, о котором узнал он от колхозниц в поле, опрокинуло все его первоначальные намерения. Надо было, как говорится, сразу брать быка за рога.
Два дня Лукашин знакомился с колхозными делами: разговаривал с людьми, обошел скотные дворы и конюшни, побывал в кузнице. Творилось черт знает что! Сеялки не ремонтированы, плуги, как на слом, свалены в кучу под открытым небом у кузницы ржавые, с прошлогодней землей на лемехах. С кормами и того хуже: прохлопали, не вывезли до распутицы с дальних речек. И все это в колхозе, о котором в райисполкоме с уверенностью говорят как о добротном середняке, не внушающем опасений за исход посевной. А председатель? Слова доброго о нем никто не сказал.
«Ну погоди у меня, с бешенством думал Лукашин, я тебе мозги вправлю!»
В нетопленом клубе бывшей церкви с темными высокими сводами холодно и мрачно. Единственная лампешка с выщербленным стеклом освещает лишь сцену. В глубине все еще хлопают двери, скрипят скамейки под рассаживающимися людьми. Шум, приглушенный кашель, пар от дыхания.
Все староверки прикатили, замечает Лихачев, наклоняясь к Лукашину. А бывало, в этот самый храм божий на аркане не затащишь.
Федор Капитонович, непременный член президиума каждого собрания, налил в стакан воды, услужливо поставил перед Лукашиным.
Наконец Лихачев объявил:
Доклад об международной обстановке, какая имеется на сегодняшний день, будет говорить товарищ Лукашин, бывший фронтовик, а ныне уполномоченный райкома ВКП(б). Только у меня тихо. Понятно? строго добавил он, садясь.
Лукашин встал, скинул с плеч шинель.
Шум сразу пошел на убыль. В тусклых отсветах у сцены мелькнули знакомые лица: улыбающаяся Варвара в ярком, цветастом платке, игриво покачивающая ногой в новой калошке, Трофим Лобанов, Настя А дальше сплошная тьма, прорезаемая множеством сухих блестящих глаз, скрестившихся на нем. Эти глаза ощупывали, вопрошали его, ждали. И он знал, чего они ждут, чего хотят от него. Но чем взбодрить, окрылить их измученные, исстрадавшиеся души? Нету сейчас в жизни ничего, кроме бед и напастей.
Но по мере того как перед мысленным взором Лукашина начал вставать осажденный Ленинград, громадная, вся в зареве пожарищ страна, голос его окреп, накалился.
Фронт сейчас через каждое сердце проходит, товарищи! Линия фронта сейчас у станка рабочего, на каждом колхозном поле. А как же иначе? Недодашь пуд хлеба недоест рабочий, а недоест рабочий значит, меньше танков и самолетов. Лукашин весь подался вперед, взметнул руку. Кому выгода? Гитлеру от этого выгода!
Мертвая тишина стояла в зале.
А у вас что в «Новом пути»? круто поставил вопрос Лукашин. Хлеб прошлогодний сгноили под снегом? Так говорю?
Так приглушенно ответили из темноты.
А нынешнюю весну как встречаете? Посевной клин сокращать надумали? Это ваша помощь фронту?
Вы с председателя спрашивайте! прозвучал несмелый выкрик.
Вот, вот! на лету подхватил Лукашин и резко повернулся к Лихачеву: Партия вам, товарищ Лихачев, ответственный участок поручила. А вы черт знает что устраиваете! Втаптывать в грязь зерно да это же преступление!
Верно!.. Правильно!.. взметнулись голоса.
Дайте слово сказать! в первом ряду поднялась какая-то женщина.
Жена, жена, помолчи, удерживал ее бритый, с длинным лицом старик.
Отстань! Ты всю жизнь молчишь что вымолчал? Еще Мудрым прозываешься.
В ответ ей горохом рассыпался смех.
Над чем это? недоумевая спросил Лукашин, подсаживаясь к Федору Капитоновичу.