Всего за 514.9 руб. Купить полную версию
Ну поговори со мной о нем, пожалуйста! Анька села на скамейку под шапками белой сирени и показала на место рядом с собой. Не заметив подвоха, я села. А я с тобой поговорю о Ринате.
Анька хлопнула густо накрашенными ресницами и как ни в чем не бывало уставилась на меня. Ее кудри и веснушки в свете фонаря стали фиолетовыми, в нос ударил сладкий и липкий запах белой сирени.
Кто он такой, чтобы о нем со мной говорить?
Анька обрадовалась тому, что разговор все же начался, и даже забыла о Сашке.
Он тот, кто тебе понравился. Этого достаточно. Теперь она смотрела на цветы сирени, которые щекотали открытые плечи. И это очень кстати, потому что если у нас что-то получится с Сашкой, то мне было бы спокойнее, если у тебя тоже кто-то будет.
Ах, в этом дело! Тогда он мне не понравился. Он для меня слишком взрослый!
Взрослый?! Анька засмеялась. Ну ближе к тридцати ему. А Вилле твоему сколько?
Задела за живое.
Вилле двадцать восемь. И он, на минуточку, финн и рок-музыкант. Я подняла указательный палец и многозначительно потыкала им куда-то в небо.
Если тебе нравятся мужчины другой национальности с экзотическими профессиями, то Ринат то что надо: татарин, который работает охранником в пионерском лагере. Или ты имеешь что-то против татар?
Я не имела ничего ни против татар в целом, ни против Рината в частности, но Анька продолжала смеяться, а поговорить о нем, возможно, и хотелось, но не так.
А ты заметила, как быстро Сережа уложил детей спать? попыталась я сменить тему.
Анька перестала смеяться, но все равно надула щеки, чтобы не случилось новой истерики. Как быстро Сережа уложил детей спать, не заметил никто, потому что в это время Женька лично собирал нас на планерку, чтобы мы не явились туда «одетые, как деревенские клуши».
Деревенские клуши, повторила Анька, и случился новый приступ. Но Женька не зря старался. Ты Ринату тоже приглянулась: девушка другой национальности с экзотической профессией «учительница русского языка и литературы». Может, он еще и Скорпион, как Вилле Вало? Хочешь, я у него спрошу?
В минуты нарушения психологического равновесия, когда возникает острое желание стукнуть собеседника по башке, мы с Анькой пользовались одним успокоительным средством. Его придумал единственный на нашем курсе парень, когда его лишили стипендии и другие успокоительные средства, которые хоть сколько-нибудь стоили, оказались для него недоступны.
Итак, для того чтобы психологическое равновесие восстановилось, нужно посмотреть на небо и произнести монолог раненного в битве под Аустерлицем Андрея Болконского, у которого ввиду сложившейся ситуации тоже возникли проблемы с мироощущением: «Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения». Дальше Андрей говорил: «И слава Богу!» Но в варианте успокоительного средства эти слова должно было произнести небо. И что самое удивительное, оно их произносило.
«Совсем с реек съехал», решила Анька, когда впервые это увидела, но и сама однажды так успокоилась, когда в Zara не оказалось ее размера платья цвета горчицы. «И слава богу!» ответила я тогда вместо неба, потому что мой размер был.
Сегодня столько всего случилось, что мне нужно подняться на крышу и поговорить с небом, сказала я, вставая со скамейки. Боюсь, больше ничего не поможет.
Анька наклонилась, чтобы сорвать одну из голубых свечек вероники.
Сходи успокойся, сказала она, протягивая мне цветок. И ничего не бойся.
Сама она осталась сидеть перед корпусом Виталика, а я зашла за кусты сирени и оказалась перед нижней поворотной площадкой пожарной лестницы.
Дорогу на крышу в тихий час разведал Женька. Он оборудовал там курилку, потому что в лагере крыша корпуса единственное место, где можно уединиться и «подышать свежим воздухом». На крыше в тени огромной старой сосны, которая стояла почти вплотную к задней стене корпуса, действительно дышалось хорошо, да и попасть туда было совсем нетрудно. И если бы Женька не нарядил меня в длинный сарафан, который чем-то ему понравился, и босоножки на каблуках, которые к нему «скандально» подходили, я бы поднялась в считаные секунды, но мне потребовалось на это гораздо больше времени.
Каблуки проваливались в антискользящие дырочки ржавых ступенек, подол цеплялся за металлические занозы перил, дважды я наступила на него и чуть не свалилась вниз, поэтому к концу восхождения успокоительное средство было уже необходимо как никогда.
Да чтоб тебя! прорычала я, стоя на крыше и имея в виду Женьку. Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения.
Чтобы средство сработало, я прислушалась к ответу неба, но вместо него услышала вопрос Рината:
Ты так сильно боишься змей?
«Ах» и «ух», товарищ пионервожатая.
Ринат стоял возле жестяного парапета у сосны, поэтому я не сразу его заметила. И не заметила бы вовсе, если бы он не подал голос. Ручной фонарик осветил голубой цветок в моей руке, Ринат подошел ближе:
Или просто любишь крыши?
Я не боялась змей и не любила крыши, но стояла у парапета с цветком вероники в руках.
Это Леха придумал, чтобы дети уснули, оправдалась я.
Он не придумал. Сегодня Исаакий Змеиный, завтра Еремей Распрягальник. Ринат посветил фонариком вниз, на спокойное море из белых шапок сирени, затем круг света пробежал по лопухам вдоль стены корпуса Виталика и, провалившись в дыру между стеной и пригорком, растворился в темной дали. Четвертый корпус стоит выше, чем остальные. Мне отсюда лучше видно. И свет здесь интересно падает.
Он показал на сосну, сквозь ветки которой проходил свет луны, и на искрящийся плешивый рубероид. Столбики вентиляции отбрасывали одинаковые короткие тени.
Подходящее место, чтобы сфотографировать тебя на контакт.
Внезапно рубероид в искорках перестал быть таким интересным, и я перехватила руку с телефоном.
Эй! Я не разрешала себя фотографировать. А если ты так любишь свет, сфотографируй фонарь.
Ринат послушно убрал телефон и запрыгнул на узкий жестяной парапет. Внизу у самой стены шевелились мясистые лопухи, но местами они пробивались прямо сквозь асфальт.
Упадешь! крикнула я, мгновенно пожалев о своем дурацком предложении.
Но Ринат спокойно дошел до угла, затем круто повернул и остановился напротив нашего фонаря. Щелкнул затвор камеры, он развернулся, чтобы пойти обратно, но где-то рядом совершенно точно заржал конь. Ринат покачнулся. Я вскрикнула и закрыла лицо руками.
Ужас как приятно, сказал Ринат, спрыгивая возле меня на рубероид в искорках. Но не переживай. Я умею летать.
Бэтмен, что ли?
Ну типа того. Не похож?
На Шалтая-Болтая ты похож. Чуть не стал. Я подобрала юбку и перелезла через парапет на лестницу. Это было ужасно глупо.
Ринат сел на парапет и, глядя на меня сверху, негромко крикнул:
Я же сказал, что умею летать.
День 2-й
На другой день, когда первые лучи солнца позолотили верхушки сосен, как и было положено старшей вожатой, раньше всех в лагере проснулась Галя. Первое, что она сделала, когда открыла глаза, попыталась понять, где она проснулась. Потолок, на который она смотрела уже минуту, везде был одинаковый: в мелкую сеточку трещин. Кровать скрипела так же противно, как и ее собственная, и одеяло, которым она была накрыта до самого носа, было точно таким же: со штемпелем «голова» на положенном месте. Но тот факт, что лежала она под этим одеялом полностью одетая, подсказал ей, что она все-таки не в своей вожатской.
Галя повернула голову набок и сквозь решетку спинки стула увидела спящего на соседней кровати Сашку. В памяти сразу же восстановились события прошедшей ночи. Потянувшись, она встала, сунула ноги в кроссовки, но, прежде чем уйти, захотела еще раз взглянуть на вожатого первого отряда. Для этого она села на его кровать и приподняла угол одеяла: спит. Скользнув равнодушным взглядом по обнаженной фигуре Аполлона, Галя бросила одеяло обратно и вышла в коридор. Между ними ничего не было.