Всего за 199 руб. Купить полную версию
Помнишь меня, кроха? спросил он, прежде чем снова поднять ее на руки.
Да откуда! фыркнул дед. Она совсем махонькая была.
Я помню, сказала Спаска. Ты подарил мне колдовской камень.
Отец ногой распахнул перед собой дверь и вышел из избы.
Распрягай лошадь. Верхом поеду.
Да ты, братец, совсем спятил? Дед присвистнул и постучал кулаком по лбу. Сам убьешься и дитё угробишь!
Распрягай, говорю. С телегой твоей мы и за неделю до Волгорода не доберемся.
Дед оказался прав: конь бился и не слушался поводьев, трясся и ржал, словно в горящей конюшне, пока отец не ударил его промеж ушей так, что у коня подогнулись передние ноги. Но и после этого он дрожал и несся вперед не разбирая дороги. Спаска помнила только, как вцепилась в безрукавку отца, чтобы не упасть, и всю дорогу сидела, уткнувшись лицом ему в грудь. Конь совсем его не слушался и мчался, не замечая натянутого повода, шарахаясь в стороны от встававших на пути деревьев. Дорога показалась ей слишком долгой, Спаска устала, от тряской езды и напряжения занемело все тело, а особенно пальцы. На спине плащ промок от дождя, но холода Спаска не чувствовала дыхание отца было горячим и тяжелым, а по лицу его на безрукавку стекали дождевые струи.
Отец хотел выехать с гати на тракт, но конь понесся по полям, раскинувшимся вокруг, и не желал никуда сворачивать. Пока не провалился в овраг, ломая передние ноги. И отец, и Спаска вылетели из седла через его голову на колючую стерню.
Отец поднялся не сразу, но тут же поставил Спаску на ноги, неловко отряхнул и спросил:
Не ушиблась?
Она покачала головой: отец упал на бок, крепко прижимая ее к себе, она не могла ушибиться.
На дне оврага надрывно ржал конь, силясь подняться; отец оглянулся и вздохнул:
Я так и знал, что этим кончится
Он потер ушибленное плечо и чуть прихрамывая направился к лошади. Спаска услышала тихий шорох лезвия, выскальзывающего из ножен, и поняла, что́ сейчас будет. Отец оглянулся, словно почувствовав ее взгляд, снова вздохнул и сказал:
Отвернись, кроха
Спаска не стала отворачиваться, смотрела отцу в спину: он не хотел убивать коня, жалел его. Он знал, что так нужно, но рука его дрожала. Дождь вдруг пошел сильнее, и к мелким его каплям примешались мокрые снежинки.
Спаска посмотрела пристальней. Ей казалось, своим взглядом она может придать отцу сил, но внезапно натолкнулась на что-то страшное, непонятное, тяжелое, душное даже: нечеловеческая сущность глянула на нее, но не из его глаз откуда-то со стороны. Вот чего боялся конь! Вот почему не слушался повода!
Ледяная, колючая кровь, словно шуга перед ледоставом Змеиная кровь
«Дурак! Это бессмертие! Могущество!» человек с узким лицом говорил снисходительно, как с ребенком. Он не подозревал, что нечеловеческая сущность, которую он хочет вызвать к жизни, убьет его первым. Такие силы никому не служат, они существуют сами по себе.
Эта сила иногда так давит на плечи, что подгибаются колени. Она, как крыса, острыми зубами время от времени грызет душу, и не всегда оставленные ею ранки успевают зажить до того, как появляются новые. Она, словно тяжелый жернов, перетирает человеческое, оставляя голой воспаленную плоть, которая болит и кровоточит. Она рвется из узды Она шепчет на ухо: «Дурак! Это бессмертие! Могущество!»
Не надо, кроха, не смотри Не сейчас Отец оглянулся, и лицо его исказилось словно от боли.
Ледяной дождь смыл кровь с его рук. Конь бился не долго, отец не успел поднять Спаску на руки, когда тот затих.
Я могу идти сама, сказала Спаска.
Нет уж, кроха. Босиком по стерне идти плохо. Да и ногам холодно. Ты правда не ушиблась?
Правда.
Он подмигнул ей и улыбнулся:
А все равно, неплохо так прокатились Главное быстро.
Она кивнула. Он еще переживал из-за коня, еще чувствовал кровь на руках. Сердце же Спаски болело из-за смерти брата, но смерть лошади тронуть его не смогла.
Тяжелая это была дорога. В деревнях, до которых не добрался мор, пришлых встречали камнями и кольями, постоялые дворы на тракте отец сам обходил стороной. До самого вечера он нес Спаску на руках, называл крохой и царевной, а она рассказывала ему о хрустальном дворце. Тепло было прижиматься к его плечу, и иногда Спаска дремала.
Ты, наверное, хочешь есть? спохватился вдруг отец, когда совсем стемнело.
Нет, ответила Спаска.
Отец почему-то испугался и коснулся губами ее лба.
Я не болею, сказала она.
Все равно, не мешает погреться, поесть и отдохнуть.
Он свернул с тракта, миновал узкую полоску деревьев и вышел на болото. Ни гати, ни прохожей тропы рядом не было, отец шел в полной темноте зимней ночи, безошибочно выбирая, куда ступить, обходя зыбни2, бочаги3 и трясину. Болото боялось его и помалкивало оно тоже чувствовало силу за его спиной. И сухой островок, совсем махонький, нашелся очень быстро. На нем часто росли высокие чахлые елки, и между ними едва-едва хватило места развести костер.
Сухие еловые ветки дымили и вспыхивали с треском, выбрасывая вверх снопы горящих иголок. Спаска, опираясь на елку, сидела на подстилке из лапника, куталась в отцовский плащ и жевала черствый белый хлеб, разогретый над огнем, с куском восхитительного твердого желтого сыра в деревне варили не такой сыр, он был белым, чересчур соленым и крошился в руках. Хлеб из пшеничной муки тоже пекли редко к праздникам.
Отец согрел ей кипятку в жестяной кружке, и Спаску совсем разморило от тепла и сытости она задремала под щелчки и посвистывания костра, а проснулась от взгляда: отец стоял у огня и смотрел ей в лицо. И почему-то в его глазах была боль, такая сильная, что Спаска испугалась за него. Болезни она угадывала легко, хотя дед не учил ее этому, но никаких болезней у отца не увидела.
У тебя что-то болит? спросила она, распахнув глаза.
Он покачал головой и, помолчав, ответил:
Я очень давно живу на свете. Когда-то я думал, что любовь самое прекрасное чувство из всех, а потом понял, что любовь это в первую очередь боль и страх. Знаешь, я почти ничего не боюсь, да и нечего мне бояться. Но этот страх непреодолим. И что заставляет людей любить?
Я тоже люблю тебя, сказала Спаска.
Он усмехнулся совсем невесело и спросил:
Но за что? Объясни мне, почему? Ведь я совсем чужой тебе человек Ты видишь меня второй раз в жизни
А Спаска замерла от страха. А разве ты чужой мне человек?
Ты боишься, что я тебе чужой? Он присел возле нее на корточки.
Она кивнула, готовая расплакаться.
Вот видишь, боль и страх. Куда ни ступи, со всех сторон любовь окружает боль и страх. Не бойся, я не чужой тебе человек. Я на самом деле твой отец. Только никому не говори об этом и не называй меня отцом при людях, хорошо?
Почему? Из-за Ратко?
Плевал я на Ратко. Потом как-нибудь я это объясню, а пока просто послушай меня, хорошо?
А как мне тебя называть при людях?
Называй меня Змай. Меня так все называют. Ну или дядя Змай
Отдыхал отец недолго, часа два или три, а потом снова подхватил Спаску на руки и понес через болото дальше. Стены Волгорода появились в тумане на рассвете, когда болото уступило место каменистым холмам, покрытым редким сосновым лесом.
Спаска успела задремать, а когда проснулась, отец нес ее через опустевший посад, по которому прошелся не один пожар: над землей висели дымы и воняло гарью; обугленные дома из камня глядели на Спаску незрячими глазами окон, меж ними кострищами чернели остатки торфяных хижин с покореженными чугунными печурками, под ногами валялось перепачканное сажей тряпье и битая посуда.
Если бы ты знала, кроха, какой прекрасный город стоит на этом месте в мире духов сказал отец, остановившись и посмотрев по сторонам. Он называется Славлена.
Какой? спросила Спаска.
Если бы я мог описать Когда-нибудь ты научишься видеть границу миров и посмотришь сама. А у нас Во́лгород. Мокрый город Как будто в насмешку.