Всего за 529 руб. Купить полную версию
Про Виноградовых было известно, что кто-то из них всегда сидит. На кухне говорили: «Вовка Виноградов сел. А Сережка Виноградов скоро выходит. Но ничего, потом опять сядет».
Когда мы въехали в квартиру на Грановского и расставили мебель, мама с папой позвали гостей. Мебель, кстати говоря, была расставлена следующим манером: поперек комнаты, разделяя ее на два отсека, стоял веселого желтого цвета шкаф вроде серванта (в середине стекло, по бокам глухие дверцы). За шкафом, ближе к окну, стояли две кровати большая папина и мамина и маленькая моя. А уже ближе к двери стоял круглый обеденный стол, естественно, под абажуром.
Круглый стол был единственным письменным, так сказать, местом в нашей комнате. Мама на нем раскладывала свои программы концертов, я немного погодя делал уроки, а папа писал свои репризы и интермедии для театра «Синяя птичка», а также песни один или вместе со своей соавторшей Милочкой Давидович. Но главное, мы за ним завтракали, обедали и ужинали. Бабушка Рита иногда приходила к нам специально, чтобы пойти со мной погулять. Мы шли с ней, например, в Александровский сад, потом возвращались, а за столом сидел папа и что-то писал. Бабушка говорила: «Ребенку пора обедать!» и делала рукой решительный жест, командуя: «Убрать, убрать, убрать». И папа послушно собирал бумаги.
Этот стол одним своим краем придвигался к заколоченной двери, ведущей в комнату Черногоровых. А по другую его сторону стоял диванчик, на котором я иногда спал.
9. Слова и смыслы
Чуть ли не назавтра после переезда мама с папой позвали гостей, а я впервые вышел во двор. Как раз когда взрослые уселись за стол выпивать-закусывать и праздновать новоселье.
Я вышел во двор, и ко мне тут же подбежали три или четыре паренька. Как я потом узнал, из «дворников». «Ты чего здесь делаешь?» спросил меня мальчик. «Мы сюда переехали» ответил я. «Уй ты! сказал он. А куда?» и повел глазами по верхним этажам дома. Мне кажется, я сразу понял, что он имел в виду не «принц» ли я случайно. Хотя тогда еще я не знал об этих двух кастах. «Нет, сказал я в шестьдесят седьмую, и глазами показал на наше окно. Вот в эту комнату». «А, сказал мальчик и протянул мне руку. Меня Толя зовут, а тебя как?» «А меня Денис». «А ты матом ругаться умеешь?», спросил Толя. «Нет, сказал я. А как это?» Он сказал: «********!» (потом я понял, что это два слова, которые он произнес как одно). «А что это?» спросил я. «Это еще не всё», сказал Толя. «А что еще?», спросил я. «*****************!» выпалил Толя. Всё неприличные слова, всё имена существительные. Он перевел дыхание и прибавил единственный глагол, в его устах похожий на какое-то итальянское слово то ли «палаццо», то ли «рагаццо».
Но про итальянское слово и имена существительные я понял потом. А тогда только руками развел. «И еще черт засра́ный!» завершил Толя. «А что это? спросил я еще раз. Что это значит? Вот это длинное слово?» Потому что черта засра́ного я сам понял. «Подрастешь узнаешь, сказал мне Толя и ткнул меня не больно и щекотно пальцем под ребро. А фамилия твоя как?» «Драгунский», сказал я. «Уй ты! сказал он. А я Базаров». И ребята убежали. Я сразу забыл это длиннющее слово, кроме первых слогов.
Поэтому я не стал дожидаться, пока подрасту, и побежал домой. Пробежал по коридору, открыл дверь. Все гости их было человек восемь, они тесно сидели за нашим круглым столом посмотрели на меня, а я громко спросил: «Папа, мама, а что такое ********?» Кто-то из гостей захохотал, а кто-то сказал хохочущим: «Т-с-с-с». «Это плохие слова, сказала мама. Это ругательства. Ругаются только очень плохие, невоспитанные дети. Но ты ведь хороший и воспитанный». «А кто это тебе сказал?» спросил папа. «Один мальчик, сказал я. Фамилия Базаров». «Базаров, ого! засмеялся кто-то из гостей. Нигилист Базаров!» И все тоже почему-то засмеялись. Всю литературную утонченность этой шутки я понял значительно позже.
Мама строго посмотрела на меня глаза у нее были зеленые, как крыжовник, прямо как в рассказах про Дениса Кораблёва. «Обещай мне, что ты больше никогда не будешь ругаться. Обещаешь?» «Обещаю», сказал я.
Но мне, как нарочно, все время хотелось ругаться. Правда, я ругался только чертом засра́ным, потому что скоро забыл то слово. Я сдерживался изо всех сил. Не всегда получалось. И я с наслаждением кричал какому-нибудь приятелю: «Ах ты, черт засра́ный!»
Но я был честным мальчиком. Я признавался маме, что сегодня ругался. Она меня наказывала: не пускала во двор гулять. И я сидел на диване и скучал.
Однажды в воскресенье днем мама с папой ждали гостей. Я очень любил гостей, обожал толочься вокруг стола и слушать взрослые разговоры. Но мама сказала: «Иди погуляй во двор». Я изобразил горестное раскаяние и сказал: «Сегодня утром я ругался» «Опять?!» мама всплеснула руками. «Ну и как же ты ругался?» нахмурился папа. «Я сказал Костику, что он черт засра́ный», прошептал я, предвкушая, что мне запретят идти гулять и я останусь с гостями. «Ты просто ужасающий сквернослов! сказал папа. Это никуда не годится! Ну, ладно, беги, беги. Костику привет».
Я пошел гулять во двор, и мне как-то совсем расхотелось ругаться.
Но это было потом.
А тем же вечером я встретился еще с одним мальчиком, моим ровесником. Мы с ним познакомились, и он меня спросил: «А у тебя дедушка кто?» Я честно сказал: «Шофер», имея в виду дедушку Васю, потому что про дедушку Юзефа я тогда вообще ничего не знал. «А у меня маршал», сказал мальчик. «Здорово!» сказал я. Но потом подумал, а почему это он спросил про дедушку, а не про папу? Среди мальчишек ведь принято папами меряться, а вовсе не дедушками. И сразу понял почему. Потому что вдруг у него папа просто полковник или, например, инженер. А мой папа артист. И если бы он спросил, кто твой папа, я был сказал артист, а твой? А он бы сказал полковник. А артист в Советском Союзе это, может, даже посильней полковника, а тем более инженера. Ну а дедушка-маршал это сразу нокдаун. Но дедушка. А это, вполне возможно, проигрыш по очкам.
Еще там была девочка, очень худая и очень яркая блондинка. Тоже лет восьми. Тоже из подвальных жителей. Которая потом объяснила мне значения первых двух слов. И не только значения. И не мне одному. В подробностях и с демонстрацией.
Двор у нас был замечательный. Тот самый двор, где когда-то одетые в русские народные костюмы няни выгуливали барчуков и даже не знаю, как будет женский род он слова «барчук» барышень, господи боже мой! Садик, посреди садика давно не работающий фонтан в виде мальчика, который держит под мышкой большую рыбу, а у рыбы изо рта торчит трубка, откуда должна была брызгать вода. Но фонтан был безнадежно сухой, а мальчик сто или двести раз покрыт густой золотой краской, отчего все его мальчиковые признаки уже совсем закрасились и превратились в едва заметный бугорок. Впрочем, и пальцы на его ногах и руках тоже срослись, и пупа совсем не было видно, разве что маленькая впадинка. Вокруг этого фонтана мы и сидели, обсуждая наши дворовые, а потом и школьные дела. Еще были скамейки. На них сидели ребята постарше.
Когда-то, рассказывала моя мама, чугунные резные ворота были закрыты чем-то глухим, наверное тонкой сталью, так что никто из прохожих не мог увидеть, что делается во дворе. Странным образом в будке охранника не было окошечка, и он не видел, какая машина подъезжает. Машина должна была просигналить, и тогда охранник бежал отворять ворота. Вручную, без всякого электричества. Наверное, он знал машины по голосу, рассказывала мама. Нарком Ворошилов ездил на огромной немецкой машине марки «хорьх», у нее был громкий хриплый сигнал, под стать названию, и мама издавала какой-то особый горловой звук, который не передашь буквами, вот такой: хре-хре. А в доме, тоже в подвальной квартире, но в другой, жила девочка-грузинка по имени Венерка. И вот девчонки подкрадывались к забору, и Венерка, приложив руки к губам, изображала этот сигнал, кричала: хре-хре! Охранник бежал открывать, они врассыпную, а он грозил им кулаком вслед.