Всего за 449 руб. Купить полную версию
Потрясающее, поддакнула Мэри-Элис, слышавшая эти истории сотни раз.
Я любила Рождество, продолжала Флоренс. Помню, как у меня замирало сердце, когда я дотрагивалась ногой до рождественского чулка, подвешенного у изножья кровати, и слышала таинственный хруст. О бабушкиной щедрости ходили легенды, она совсем нас избаловала. Доверху наполняла наши рождественские чулки подарками. Первым делом мы с Уинифред запускали руки на самое дно, где лежали мандарины, завернутые руками торговца в серебристую бумагу. Это сейчас на мандарины никто и не взглянет подумаешь, диковинка, а в моем детстве они были на вес золота, их везли кораблями прямиком из Марокко.
Флоренс тихо рассмеялась, отхлебнула чая и глубоко, по навязчивой привычке, одолевшей ее в старости, вздохнула.
А каким богатым был рождественский стол Флоренс погрузилась в стремительно нахлынувшие воспоминания. Конечно, я изнывала в предвкушении десерта. Десерт приносили до того, как мы уходили из гостиной, чтобы мужчины могли насладиться портвейном, и сразу после того, как мы расправлялись с рождественским «Стилтоном» сыром с голубой плесенью. «Стилтон» украшали веточками сельдерея и подавали на тонюсеньких, почти просвечивающих печеньях от кондитерской фирмы «Танбридж Уэллз». На десерт у нас всегда был отборный английский шоколад фабрики «Шарбоннель и Уокер» в коробочках в несколько ярусов с серебристыми язычками и нежнейшие, тающие во рту «Карлсбадские сливы». Ах, и еще, конечно, изумительные засахаренные фрукты fruits glacés и глазированные каштаны marrons glacés из Франции. Моя мама жить без них не могла.
Флоренс надкусила пирог и втянула носом аромат свежей выпечки.
М-м-м, божественно. Нет, Баз, даже не проси! Ох, ну хорошо-хорошо, на, держи.
Отломив маленький кусочек торта, Флоренс закинула лакомство в пасть собаки.
В заливе Гулливера мы всегда пили чай с бисквитным пирогом.
Я столько всего наслушалась про залив Гулливера, что мечтаю как-нибудь там побывать, призналась Мэри-Элис, хотя, по ее ощущениям, она уже бывала там неоднократно.
Увы, я слишком стара для путешествий, иначе самолично отвезла бы тебя в Англию, горько посетовала Флоренс. Даже не знаю, кому сейчас принадлежит дом. Господи, да ведь в нем могли открыть гостиницу или пансионат! И представить страшно! Полагаю, сейчас людям неинтересны величественные особняки, где обитые зеленым войлоком двери отделяют комнаты для прислуги от остальных помещений. Да и прислугу больше не держат, верно? Теперь это непозволительная роскошь. В наши дни все было иначе. Мои бабушка с дедушкой, убежденные викторианцы, отличались крайним консерватизмом и, я бы сказала, мнили себя важными птицами. Слуг мы воспринимали как должное, хотя теперь, оглядываясь назад, я понимаю всю тяжесть их положения. У них не было ни единой свободной минутки, да и платили им, вероятнее всего, сущие гроши. И все-таки мы жили в возвышенном мире, но потом разразилась война и от него не осталось и камня на камне.
Флоренс вздохнула, снова откусила от пирога и облизнулась, наслаждаясь его сладостью. Баз пустил слюни, но Флоренс, подхваченная волною воспоминаний, не заметила его вожделеющих, буравящих пирог глаз.
Два брата моего отца погибли в Первую мировую. Никто не допускал и мысли, что мы развяжем новую войну, причем так скоро. Какая наивность! Мы думали, что уроки Первой мировой не пройдут даром, но люди не пожелали ничему учиться. В этом-то и беда: люди никогда ничему не учатся.
Мэри-Элис подлила себе чая.
Расскажи еще про залив Гулливера, попросила она.
Ей хотелось отвлечь мать от войны. Она прекрасно знала, куда заводят подобные болезненные воспоминания в омут страданий.
Я была неверующей, но страсть как любила ходить в церковь, оживилась Флоренс. Мне нравился викарий, преподобный Миллар: маленький лысый шепелявый толстячок с бездной обаяния и энергии. Неважно, что он изрекал, все его суждения казались столпами мудрости. Таких викариев на свете пересчитать по пальцам. Какая харизма! Какой огонь! Если бы все священники были ему под стать, народ валил бы валом в церкви. Однако Флоренс плутовато усмехнулась, не только викарий вдохновлял меня на посещение церкви каждое воскресное утро. О нет. Меня влекло к Обри Дашу.
Мэри-Элис склонилась над чашкой и улыбнулась. Эту историю она вытвердила наизусть, однако не собиралась лишать Флоренс удовольствия в очередной раз погрузиться в приятное прошлое.
Одно имя чего стоит, поддакнула она. Такое романтичное.
Я исписала этим именем весь дневник, рассмеялась Флоренс, сверкнув зелеными глазами. Выводила на каждой странице «Обри Даш», а затем «Флоренс Даш», чтобы посмотреть, как будут сочетаться в замужестве мое имя и его фамилия. Смешно, да, учитывая, как оно все обернулось? Он меня почти не замечал.
Флоренс пожала плечами и отхлебнула чая.
Почему? В голове не укладывается. Ты была обворожительна, мам.
И очень юна, не забывай. Давай считать, что я расцвела довольно поздно. Наша семья сидела на одной церковной скамье, а его семья на другой. Я украдкой бросала на него взгляды и слепла от его великолепия. Взгляды искоса вот и все, что я могла себе позволить. Да и то, чтобы не пялиться на него безостановочно, я приучила себя любоваться им урывками, через определенные промежутки времени. Так я выдерживала, наверное, пять-шесть минут, хотя порой доходило и до пятнадцати. Но самое прекрасное мгновение наступало, когда мы подходили к причастию. И где бы я ни стояла впереди или позади него, чувствовала исходящее от него тепло. Пару раз он даже посмотрел на меня, и я заалела с головы до ног.
Флоренс закинула в рот последний кусочек торта и сладострастно облизала пальцы.
Прости, Баз, ничего не осталось.
Баз покорно вздохнул и снова уложил голову ей на колени.
Обри был красивый мальчик, закатила глаза Флоренс. Дьявольски красивый. Высокий, не чета его ровесникам-коротышкам, с чарующими серыми глазами, длинными черными ресницами и пухлыми губами. Полные губы в Англии достаточно редки, как я обнаружила впоследствии. Но у Обри был идеальный рот.
Ой, мам, какие подробности, прыснула Мэри-Элис.
Губы очень важны, Мэри-Элис. Не очень-то приятно целоваться с мужчиной, у которого пасть как у акулы.
Обе женщины покатились со смеха.
Ты права, приятного мало, согласилась Мэри-Элис. Но я поражаюсь, как ты помнишь такие мелочи.
Милая моя, неужели ты позабыла свою первую любовь?
Разумеется, нет, но детали стерлись из памяти.
Доживешь до моих лет, и воспоминания начнут возникать прямо из воздуха. Будешь окапывать бузину, и вдруг бам! из глубин твоего подсознания выскочат давным-давно позабытые видения прошлого и замаячат, словно пузыри, перед глазами. А вместе с воспоминаниями, поверь, к тебе вернутся преданные забвению чувства, и ты снова превратишься в девчонку, стоящую в ожидании святого причастия в церковном проходе за спиной Обри Даша и молящую о том, чтобы Обри обернулся и взглянул на нее. Флоренс, не одобряя поведения своей молодой ипостаси, укоризненно покачала головой. Ах, как несведуще сердце юной девушки. Как многому ему приходится учиться.
Опустив чашку с чаем, Мэри-Элис сунула руку в карман. Письмо жгло ее пальцы, требовало внимания. Но тут вдалеке на дороге взметнулось облачко пыли. Оно росло, поднявший ее грузовик приближался, и по глазам женщин нестерпимо ударил блеск металлической окантовки фар, вспыхнувших в свете солнца.
А вот и Дэвид, воскликнула Мэри-Элис, вынула руку из кармана и поднялась из-за стола.
Письмо подождет.
Вернусь-ка я в сад, произнесла Флоренс, выбираясь из кресла-качалки.