Джонатан Коу - Борнвилл стр 7.

Долл взяла журнал.

 Бойкий Кот[7],  прочла она, а затем повторила напечатанное на картинке с обложки:  Бойкий в салки стал играть, и долетели слухи, что главный приз он получил, последовав за нюхом.  Она бросила журнал мужу на колени.  Взрослый человек а читаешь такое!

 Ты за этим пришла? Чихвостить меня?

 Нет, я пришла глянуть, чем Мэри занимается. Она вроде шапки делала.

 Доделала. Ушла в сад.

 Ну, нечего ей там прохлаждаться. Есть чем заняться.

 Да ради всего святого, женщина,  вскричал Сэм в отчаянии,  сегодня особый день. Всем полагается праздновать.

 Ну, миссис Баркер явится в половине шестого, как и во всякий вторник. А я уже несколько дней не слышала, чтоб Мэри репетировала.  Она подошла к пианино, подняла крышку банкетки и достала ноты.  Ты посмотри! Она к Бетховену даже не прикасалась.

Сэм неохотно отложил журнал и встал.

 Я с ней потолкую,  сказал он. Долл в это вмешивать ни к чему. Она девочку только расстроит, а дальше жди ссоры.

С трубкой в руке он прошел коридор, кухню и затем маленький застекленный тамбур, который они помпезно именовали верандой, и оказался в саду. Мэри сидела под яблоней на неказистой деревянной скамейке, несколько лет назад спроектированной и сколоченной лично Сэмом,  что поразительно, конструкция пока не рухнула и не развалилась. С трехмерными предметами у Сэма получалось так себе, талант у него был в рисовании.

Сэм сел рядом, поднес огонь к трубке, протянул дочери жестянку и позволил понюхать, вдохнуть густой, пьянящий аромат. Она любила запах его табака.

 Читать не хочется?  спросил он, кивнув на закрытую книгу у нее на коленях.

 У меня здоровские мысли,  со всей серьезностью ответил ребенок.

 А.  Сэм два-три раза пыхнул, пытаясь раскурить трубку.  Ну, такие не каждый день приходят. И что же за мысли?

 Я размышляла, как бы получше его убить. Повесить на фонаре или сжечь живьем.

Сэм серьезно глянул на дочь. Подобным садистским порывам она обычно не поддавалась.

 Старика Адольфа, в смысле? Вряд ли стоит об этом беспокоиться. Ему крышка. Может, уже покойник.

 Нет, не Гитлера,  сказала Мэри, пренебрежительно фыркнув.  Он мне без разницы. Я про Бетховена. Хочу, чтобы он помучился.

 Бетховена давно уже нет в живых,  отозвался ее отец.  Так что же он тебе сделал плохого?

 Он сочинил эту пьесу. Дурацкий Экосез этот. Я его на прошлой неделе упражняла-упражняла, а он все равно не звучит как надо, и на этой неделе я вообще не занималась, и миссис Баркер будет бешеная. И почему вообще я должна с ней сегодня заниматься? Я думала, сегодня полагается выходной.

 Сегодня выходной и есть. Это не значит, что все должно замереть. Жизнь продолжается. Уж это-то мы усвоили.

 Ни у кого из моих друзей фортепианных уроков сегодня нету, могу спорить.

 Ну, они, в отличие от тебя, на пианино так хорошо не играют. Это, между прочим, ответственность. Когда будешь играть при полном зале в Королевском Алберт-холле через несколько лет порадуешься, что упражнялась.

Мэри фыркнула.

 Никогда я не научусь так, чтобы в Королевском Алберт-холле играть.

Сэм похлопал ее по коленке.

 Беги в дом и позанимайся немножко, ладно? Мать порадуется, и жить нам всем будет спокойно.

С тяжким вздохом Мэри встала и удалилась. Сэмюэл остался на скамейке, продолжая наслаждаться трубкой в мире и тишине, а несколько минут спустя усладился звуками смертельного поединка дочери с Бетховеном; впрочем, у входа на веранду вскоре возникла Долл и вновь принялась его изводить. На сей раз его внимания, похоже, требовал сад, и ему под недреманным оком супруги пришлось провести почти целый час на четвереньках, прореживая всходы, сажая капусту и окучивая картошку. Работа утомительная, он запыхался, вспотел, а на брючных штанах образовалось два земляных пятна. Не успел закончить, как Долл, сколько-то минут назад оставившая его в покое, вновь возникла на веранде, да еще и с нежданным гостем ее зятем.

 Привет, Джим.  Сэм встал во весь рост, вытер руку о штаны и протянул ее.  Вот чудеса-то. Гвен спустила тебя сегодня с поводка, что ли?

 Фигурально выражаясь. У нее три соседки в гостях, они там в кухне чаи гоняют и кудахчут, как целый курятник. Вот я и подумал сбежать и проверить, не соблазнишься ли ты со мной на пинту где-нибудь.

 На пинту?

 Да.

 Пива, в смысле?

 Именно.

Сэм смутился.

 Слушай, Джим, у нас в доме пусто. Долл не считает

 Я не имел в виду здесь. Вряд ли бы стал я заявляться к тебе в дом и требовать выпивки, ну? Думал, сходим в паб.

Ужас от дерзости этой затеи потеснил смущение. Середина дня. Сэм, естественно, понимал, что пабы посреди дня открыты, но ему обыкновенно и в голову бы не пришло навестить паб уж точно не под носом у жены, скажем так.

 Ты же не против, Долл, а?  спросил Джим, ожидая возражений.  В смысле, обычно-то мне бы и не приснилось сбивать твоего мужа с пути истинного. Но нынче такой день

Долл осталась не в восторге, это очевидно. Вместе с тем не очень-то получилось бы у нее возражать. Зятя своего Долл почитала и, возможно, даже побаивалась. Он был мужем ее старшей сестры, и это наделяло его немалым нравственным авторитетом. Если он считал, что сегодня прилично отправиться в паб посреди дня, так тому и быть. Просто придется уступить. Требование у нее только одно: муж должен вернуться не позже чем через час.

Однако случиться такое могло вряд ли во всяком случае, по той причине, что ближайший паб находился более чем в миле от них. В самом Борнвилле никаких пабов не водилось. Пабы остались за пределами этики, на фундаменте которой воздвиглась деревня. Все-таки почти век назад семья Кэдбери мыслила себе жидкий шоколад как альтернативу выпивке. Их предприятие основывалось на принципе умеренности. И когда в 1900 году владения Борнвилл передали борнвиллскому Деревенскому попечительскому фонду, в условиях сделки сказано было, что продажа, распространение или употребление опьяняющих напитков должно быть полностью исключено. Коли Сэм и ее зять желали выпить, это придется заслужить, топая пешком.

* * *

И уж они-то заслужили. К его возвращению домой Сэмюэлу успели продать, а сам он успел потребить немалый объем выпивки, и теперь та приятно распространилась по всей его нервной системе. Долл это не порадовало. Осязаемо было ее недовольство, однако впрямую Сэму она ничего не сказала, поскольку в этом доме так не делалось. Мать и отец Мэри ссорились редко. Разногласия возникали, происходил скупой обмен обтекаемыми словами, а затем наступали тихо клокотавшие долгие молчания. Но никто не возносил голоса выше обиженного, капризного тона, в каком Долл произнесла:

 Ты впритык. Почти три часа дня.

 А что будет в три часа дня?

Долл цокнула языком.

 Что будет в три часа дня?  переспросила она.  Ты сколько пинт принял? Мистер Черчилль по радио вот что будет. Как ты мог забыть такое?

Радио уже включили, и из него с ненавязчивой громкостью изливалась легкая музыка. Сэм устало опустился в кресло, Долл подкрутила ручку приемника и позвала дочку, чтоб спускалась к ним.

 Премьер-министр произнесет речь!  крикнула она.  Такое нельзя пропускать!

Они сидели и слушали мистера Черчилля в том же почтительном молчании, какое сохраняли, когда говорил Король или преподобный Чэпмен на еженедельной проповеди. Мэри речь показалась очень скучной, на ней едва удавалось сосредоточиться. Первые несколько минут премьер-министр вроде бы исключительно перечислял имена заморских генералов и политиков и рассуждал о подписании пактов и договоров, названия которых тоже казались заморскими. Премьер-министр продолжал бубнить, и Мэри заметила, что веки у отца постепенно отяжелели. Но тут речь наконец сделалась более выразительной: Черчилль объявил, что боевые действия официально завершатся этой ночью, в первую минуту после полуночи. Он напомнил всем, что кое-какие немцы все еще воюют с русскими войсками, но добавил, что это не помешает нам сегодня и завтра праздновать Дни победы в Европе. Сегодня же, вероятно,  продолжил он,  нам следует думать преимущественно о себе. Завтра мы отдадим особое должное нашим русским товарищам, чья мощь на поле боя стала одним из величайших вкладов в общую победу.