День клонится к вечеру, мы не знаем, уедем ли мы сегодня с этой остановки или нет. Но нам с братом это и не важно, у нас есть занятие: туннели в камнях не так-то просто прорыть, ещё сложнее сделать так, чтобы они остались целыми.
А родители мы замечаем это случайно уже почти кричат друг на друга, и папа наконец решает, что он пойдёт пешком эти пятнадцать километров, а мы останемся ждать. Нет-нет, он предлагает пойти всем вместе, а мама не соглашается: мы же с братом маленькие.
Мы не маленькие! кричим оба и бросаемся к маме. Мы хотим доказать, что мы не маленькие: «Вот увидите, мы легко пройдём пятнадцать километров!» Маме приходится уступить нам.
Мы с братом в восторге от предложения папы идти пешком: мы никогда не ходили на такие расстояния!
Папа поднимает вещи, мама берёт моего брата за руку, а я отбираю у папы какую-то маленькую авоську он легко отдаёт её мне, и мы отправляемся в путь. Надо же мы сейчас пройдём пятнадцать километров! Я смотрю на брата, глазами показывая ему, как же это здорово. Он соглашается со мной, он и сам не идёт, а почти скачет вприпрыжку, и мама удерживает его, чтобы он не ускакал.
Но как только мы отходим от остановки метров на двадцать, появляется автобус. Как досадно, срывается такой поход! Я грустно отдаю авоську обратно папе, брат тоже нахмурился и уже не прыгает, а еле плетётся к автобусу. Дверь со скрежетом открывается, и мы забираемся в него.
Старый дребезжащий автобус везёт нас по пыльной дороге, и мы с братом восхищённо смотрим в окно, впитывая в себя эти новые виды. Хоть виды-то совсем и не интересны: поле и где-то там вдалеке лес. Брат сидит у самого окна, с ногами забравшись на потёртое кожзамовое сиденье, а я сижу на краешке того же сиденья рядом с ним. Наши лбы упёрлись в стекло, на котором, если сфокусировать зрение, видны серые следы от дождевых капель, пробивших себе извилистый путь на пыльном окне. Значит, дождь был, может быть, вчера, автобус высох, а следы от капель остались и на этом окне можно целую карту нарисовать. Но нам оно не интересно, нам интересно то, что за ним.
Наконец мы встречаем идущую прямо через поле и в одну, и в другую сторону от дороги полосу сосен.
А это что? спрашиваю я у папы.
Сосны.
А зачем они тут? Их так посадили? Они же не сами так выросли?
А это граница между Вологодской областью и Ярославской. Они отмечают границу.
Границу задумываюсь я. А где тогда пограничники?
Папа смеётся:
Пограничники это когда граница между странами.
Чтобы враги не напали? уточняю я.
Да.
Как с немцами, да, тогда война была, помнишь? спрашиваю я.
Ты-то что помнишь? улыбается он, треплет своей шершавой рукой мои волосы. И мы едем дальше, любуясь полями в закате.
Смотри, смотри! чуть не подпрыгивает на сиденье брат, показывая мне идущих коров.
Я и сам их увидел уже раньше и тоже смотрю не отрываясь. У нас в поселке нет коров. Лошадь да, можно встретить, на лошади какой-то старик привозит по утрам молоко в ларёк около нашего дома. А коров нет. И такие они интересные, задумчивые, как будто немного уставшие, но совершенно спокойные.
Они без рогов, замечает брат.
Потому что быки с рогами, а коровы без рогов, отвечаю я.
Папа молчит, не исправляет меня: значит, я всё правильно сказал.
Коровы наконец скрываются из вида, но брат снова обращается ко мне:
Смотри, смотри! И показывает рукой куда-то вперёд.
Я смотрю и вижу какое-то высокое особенно на фоне бесконечных полей и редких кус тов здание, всё устремлённое ввысь.
Папа, что это? спрашиваю я.
Это церковь, отвечает он. За шесть километров до Кукобоя видна.
Это она за шесть километров отсюда? И мы видим через шесть километров? удивляюсь я.
Нет, улыбается он, ближе уже, вы просто поздно заметили.
Да, она ближе, высокая, очень большая и, наверное, очень старая даже деревья начали расти из её нескольких зелёных крыш. Но красивая.
Тут тебя крестили, сообщил папа.
Крестили? переспрашиваю я и задумываюсь, потому что не знаю, что это значит.
«Я тут был, оказывается, думаю я. Как это так? Я это всё впервые вижу, а получается, что тут уже был Значит, я не еду туда, я туда возвращаюсь и в том числе к этому большому, красивому зданию, где меня когда-то крестили».
Вот и сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что всю жизнь возвращаюсь куда-то. И никак не могу вернуться.
Лилия Тырса
Мимолётности сибирского детства
Детство запомнилось мне частыми сборами в дорогу и переездами: отца, опытного газетчика и полиграфиста, начальство бросало налаживать работу то одной, то другой районной редакции и типографии по причине послевоенной нехватки профессиональных кадров.
Обычно мы перебирались на новое место жительства летом в разгар речной навигации. Мне нравилось путешествовать на пароходе: колёсный, шлёпает лопастями по воде, ревёт, пуская пар, вот только труба коптит нещадно. Подолгу гуляя по палубам против движения парохода, я представляла, что мы плывём обратно и вот-вот вернёмся в знакомые края.
Вот так и я сейчас поворачиваю память вспять, вороша прошлое и возвращаясь к мимолётностям сибирского детства
Колыбель моя старинное сибирское село Колывань на берегу реки Чаус. Память удержала терпкий запах полыни и горький вкус молока коровы, на выпасах отведавшей серебристо-серого растения.
Лето. Зной. Взрослые на покосе. Детвора отправилась покупать морс в ларёк кооперации. Брат взял и меня, хотя ребятишки возражали, мол, слишком мала, чтобы выдержать долгую ходьбу, будет уросить[1]. Однако брат убедил друзей, что меня нельзя оставлять дома одну: мало ли что может случиться. По дороге огольцы затеяли спор, у кого стеклянная тара крепче, и стали проверять её на прочность, устроив бой на бутылках. Про меня забыли, я отстала от компании, заплутала в зарослях высоченной полыни и, уморившись, уснула
Вечером в селе начался переполох: малышка пропала! Жители, вооружившись фонарями «летучая мышь», взяли с собой виновников происшествия, дабы те показывали, какими тропами шли к ларьку за морсом. Когда в пыли блеснули осколки бутылки, братец обрадовался: сестрёнка должна быть где-то рядом. И действительно, «пропажа» безмятежно спала в канавке под кус том полыни. Был ли куплен морс и чья бутыль пострадала, мне по сей день неведомо.
Осенью 1947 года в доме, где проживала наша семья, стала твориться самая настоящая чертовщина. Свидетелями того непостижимого явления были и мы с братом.
По ночам с чердака избы раздавались пугающие звуки, словно кто-то пробрался под крышу и искал себе убежище. Вот «оно» крадётся на цыпочках, потом переходит на быстрый шаг, а затем мерно, тяжело расхаживает взад-вперёд со скрипом, будто по снегу, хотя до зимы было ещё далеко. Наша кошка нервничала, шипела, дико орала и металась по комнате в поисках укрытия. Мама, опасаясь за меня с братом, отвела нас к родственникам, прихватив и кошку. Брат упирался, кричал, что чертей не боится и знает, что «шорт пришёл из Михеихиной ограды».
А тем временем поселившееся на чердаке «нечто» занялось перекатыванием по полу брёвен, которых там не было, а немного погодя раздался зловещий хруст, словно существо обгрызало огромную кость. Отец решил, что с нечистью шутки плохи, и позвал свояков на подмогу. Когда мужчины залезли на чердак, то никого там не обнаружили. Лишь на пыльном земляном полу виднелись следы ласки маленького хищного зверька.
Соседка та самая Михеиха зашла полюбопытствовать и внезапно разоткровенничалась: мол, по слухам, бывший хозяин дома наложил на себя руки, и его похоронили неотпетым за кладбищенской оградой. Михеиха утверждала, что дух самоубийцы постоянно наведывался под свой кров, оттого жильцы на подворье не задерживались и съезжали при первой возможности. Узрев в углу веник из полыни, старушка заявила, что пучок емшана[2] хорош только как защита от водяной нечисти, однако против беса в помещении это растение бессильно. Михеиха перекрестилась и, уходя, трижды произнесла: «Чур меня! Сгинь, нечистая сила, пропади».