Батюшка обмакивает пёрышко в масло и рисует на животах Ольки и Таськи крестики. Ольке невыносимо щекотно, она смеётся громко и так заразительно, что Таська подхватывает радость сестры, смеётся, трясёт выгоревшими на солнце кудряшками Сёстры Уткины тут же одёргивают сестёр, батюшка смотрит строго и печально, а баба Вася, стоя у самой двери и понимая свою беспомощность, громко вздыхает, укоризненно качая головой
Вот вам подарки, голубы мои. Баба Вася достаёт из сумки четыре пакета. А это теперича ваши крёстные мамки: Маша да Наташа. Спасибо, девчата, что согласились.
Сёстры Уткины благодарно кивают головой, разворачивают свёртки. Олька с любопытством глядит через плечо: у каждой из девушек в пакете духи «Красная Москва» и платочек с тесьмой по краю. Таська разворачивает свой подарок и млеет от восхищения: кроме новенького пенала с ручками там лежат коробка цветных карандашей, пачка вафель и три большие конфеты «Гулливер». Больше всего Таська обрадовалась пеналу в этом году она идёт в первый класс!
Спасибо, бабуля! пропела Олька.
С праздником! Слава Богу, крещёные Теперь Господь хранит вас Уговор-то помните? Мамке ни гу-гу!
Ла-адно, отмахнулась Олька.
Таська дотронулась до крестика он был надёжно спрятан под платьем и приятно холодил кожу
Мамка вышла из машины нарядная: на голове высокий шиньон, в руках лакированная сумка, на ногах, под цвет сумки, белые лакированные босоножки на высоком каблуке.
Олька, как всегда, успела первая Она подбежала к матери, обхватила руками, уткнулась лицом в юбку
Оля, Тася, я за вами. Собирайтесь домой!
И в этот самый момент Таська поняла, что не сможет сохранить и спрятать в сердце ту радость, что рвётся из груди.
Мамочка, сейчас я тебе что-то покажу!
Таська метнулась в комнату, достала из-под подушки свой заветный крестик и кинулась в дверь
Баба Вася угрюмо и в то же время с чувством превосходства взглянула на сноху.
Да, крещёные мы теперь. Так-то вот!
Тише, мама! вскинулась молодая женщина и испуганно оглянулась на водителя, ожидающего в машине. Нас могут услышать. Она вплотную подошла к свекрови и шепнула: Спасибо, мама! Я никогда бы на это не решилась.
Молодая женщина наклонилась и легко коснулась губами морщинистой щеки свекрови. Баба Вася что-то быстро смахнула со своего лица Таська разглядеть не успела: может быть, пылинку, а может быть, маленькую мушку, нечаянно попавшую в глаз.
Иван Чернышов
Дружба
В детстве всё выпукло! рыбий глаз объектив!
Вот мы с Антошкой снежную крепость строим, полные валенки снега набиваются, холодно! бррр!
А вот проходит два года, мы валенки уже не носим, мы в казаки-разбойники играем. Я, конечно же, казак ох, до чего радостно быть казаком! Радостно до гордости, а от гордости стыд: ведь ничего же я такого не сделал, чтоб в казаки попасть, это жребий решил.
Но мы с Антошкой бежим через двор, пока я это думаю, и противоположность эта меня понемногу тревожит. Как же так, в самом деле, одним попадается быть казаками, а другим разбойниками, а потом наоборот, и всё в итоге перепутывается, и к четвёртой партии ты с трудом понимаешь, кто сейчас за кого.
Я тогда остановился: «как вкопанный» говорят. Не совсем так, не совсем точно, но Антошка обернулся.
Ты чего? говорит.
Ничего, отвечаю, и мы бежим дальше. Школьный двор там прятаться раздолье, хоть под каждой ёлкой сиди. Антошка, кстати, предлагает разделиться, и вот мы уже в противоположные стороны бежим, и всё меня такие же противоположные мысли одолевают, что я наконец опять останавливаюсь и под одну такую ёлку и прячусь.
И в голове у меня маленького! в одно и то же время такие разные мысли. Что, значит, первое: жребий. Жребий решает, ты за хороших или за плохих. А если жребий выпадает за хороших радостно. Радостно-то радостно, но стыдно! Это я уже со всех сторон продумал. А второе: мне захотелось посреди игры побыть одному, подумать, но я ведь Антошку подвёл! А думать-то хочется странные мысли, загадочные.
Такая вот, получается, правда (так я тогда понимал): казак ты или разбойник, ты это не решаешь, это как повезёт. А что тогда старание? Ведь надо же стараться хорошо играть, своей команде помочь выиграть. Вроде как правильно. А, вот тоже
Ты чё? забирается под ёлку Антошка. А-а-а засаду решил устроить, понимающе говорит. Я их тоже найти не могу. Посидим, подождём. Это ты здорово решил.
И вот он рядом присел, и какая-то очень странная у нас получается засада; я этой засады не хотел, а он всё время что-то говорит, и я боюсь: разбойники услышат, что мы в засаде, потому как очень громкая наша засада; мне неприятно вдвойне: он мне помешал, а я что-то такое очень важное думал о хорошем и правильном и пытался понять, и как будто бы понял, но он оборвал, и я как бы сбился, но мне при этом стыдно, что я Своего одиночества стыдно, и я думаю медленно и всё время сбиваюсь А он всё говорит и говорит (так потом во взрослой жизни себя ощущал в минуты иные с женой: она говорит и мне думать мешает, а мне стыдно прервать или уйти), и явно уже все разбойники нашу засаду за тридцать шагов обходят.
Не, они сюда не пойдут. Антошка ждать устаёт. Они, поди, в аптеку забежали. Там стекла тёмные, не видно.
Ты думаешь? Я даже что-то не уверен, что говорил это вслух.
Ты как хочешь, а я до аптеки сбегаю. А если Ну ты, короче, тоже тут не сиди, замёрзнешь ведь, простудишься.
И он, отстранив шумно ветку, убежал, а я ничего не сказал и под ёлкой остался. И вот, когда Антошка убежал, у меня как будто не было уже мыслей никаких, я будто с шорохом ветки отупел, и все мысли потерялись. Я сидел, а в голове была тишина. То я стал на руки сосредоточенно смотреть, то в снег, то подобрал какую-то палочку и начал в снегу ковырять, но потом не знаю, сколько прошло минут, поднял вдруг голову и там увидел между ветками просвет, а в том просвете чистое-чистое небо! Такое только у нас на Севере небо, я даже не знаю почти что белое даже, не голубое небо было тогда. И вдруг мне стало как бы спокойно, и я с этой раздвоенностью чувств примирился.
Я встал и покинул моё укрытие и начал смотреть в сторону аптеки, куда побежал Антошка, но там его не было видно, и я подумал, что он ушёл, да и игра наша уже закончилась. А телефонов тогда у нас не было. Это сейчас тяжело представить, но как-то вот мы общались и находили друг друга, да и родители нас не теряли. Другое время было и шёл я тогда с этой новой радостью в сердце домой. Позабыв про игру. Забегаю в квартиру, радостно говорю, сам себе удивляясь: «Мама! Я на небе видел Пойдём в церковь, мама!»
Я не знаю вообще, отчего это желание у меня появилось и как я его смог сразу выпалить вслух. Но мама сказала: «Егор, я устала», и я тогда расстроенно хлопнул варежками на резинке и сказал, что пойду назад гулять. И я запомнил, как мама сказала: «Только в церковь не ходи» Я не стал спрашивать, почему, а только кивнул, уже зная, что её обману и непременно побегу бегом! в церковь, потому что у меня возникло, как бы сказал я взрослый, спонтанное желание И побежал, и остановился опять как вкопанный. Ведь вроде бы пойти в церковь хорошо, и пускай эта мысль мне так непонятно как в голове отпечаталась, но ведь маму не послушаться плохо, и я, получается, маме совру, если я кивнул, что в церковь не пойду, а сам бегу в церковь
Я, главное, не знал, что мне там делать, как будто я просто прибегу и всё на этом.
Так я и не пошел в этот день в церковь, вернее, я внутрь заходить не стал, а издалека посмотрел. И про себя я думал, отчего всё так двоится, хорошее и плохое, хорошее на деле не всегда оказывается хорошо, а только (как бы сказал я взрослый) при определённых условиях.
Но так тогда я не думал, а гораздо проще, смутно и неявно, и стал я вспоминать, как не заложил Ермакова, бестолкового одноклассника нашего, когда узнал, что он у Наташи значки украл, я ведь догадывался, что это плохо, и ябедничать плохо, и тут, как бы сравнивая эти два случая, я заревел ой, как мне стыдно сейчас! я, мальчик, заревел оттого, что всё-всё, как ни крути, плохо: и хорошее на деле как плохое! Ведь в церковь идти хорошо, а мама не велела, и хорошее уже не хорошо!