Всего за 250 руб. Купить полную версию
Жизнь и работа отца в Москве в предвоенные годы. Аресты и ссылки. Его записки о том времени
Когда отец принял поспешное решение о переезде из Минска в Москву, ему явно изменила его способность к предвиденью, унаследованная от его матери. Уж лучше бы он не торопился и нашел бы пути к примирению с властями Минска, и их можно было найти, так как его уважали и ценили в Консерватории, как очень хорошего педагога в области композиции и песенного творчества. Но слишком уж большим был соблазн всё бросить и уехать, как это сделал его учитель Глазунов в подобных обстоятельствах, когда комсомольцы и молодые честолюбивые преподаватели в Ленинградской консерватории хотели насаждать там свои новые порядки, не считаясь с его мнением. Глазунов просто отказался от директорства, всё бросил и уехал за границу, якобы лечиться. Глазунов был всемирно известным композитором, его лично знал Горький и творческая интеллигенция Запада. Он мог себе это позволить. Отец, к сожалению, не сразу это понял и не осознал разницу между собой и Глазуновым, поэтому и поплатился за это.
Всё это оказалось не так безболезненно для отца, как он сначала думал. Я многое забыл из событий того времени. Всё же донос Любана и независимое поведение отца не остались без последствий, и он получил свой первый срок ссылки, но по-видимому краткосрочный, однако усугубивший его дальнейшую судьбу. В конце 20-х годов и в начале 30-х новая власть ещё не была так жестока, как после 1937 года, и он сравнительно легко отделался, но уже попал в поле зрения органов, как неблагонадежный, и это потом сказалось на всей последующей его жизни.
Вот как сам отец описал всё, что с ним произошло после бегства из Минска со своей новой семьей и в начале 30-х годов.
«В 1931 году надо мной разразилась гроза, жизнь моя кончилась и начались бесконечные несчастья. Я был вызван из дома повесткой в ГПУ (17-й отдел по делу СПО), как свидетель по делу Яновича. К этому делу я не имел никакого отношения и связь моя с ним состояла только в том, что я работал в антропологическом отделе Тимирязевского института на Пятницкой и потому иногда бывал у него, а он бывал у меня. По тайному доносу какого-то негодяя (по-видимому, Цингова) меня допросили и так как я не мог указать, кто бывал у Яновича, меня задержали и продержали 3,5 суток в «собачнике» на Лубянке, а потом 21 апреля заключили в Бутырскую тюрьму, где предъявили мне обвинение по статье 5810. Когда я спросил, что это значит, следователь ответил: «Агитация против Советской власти». «А когда это было?», спросил я. «Это не важно», ответил следователь (Изукатуков М.О). «Распишитесь, что обвинение вам предъявлено.»
«Я расписался и этим закончилось следствие. Мне было объявлено, что я высылаюсь на 3 года в Восточную Сибирь. Никакого расследования и суда не было, никаких судей я не видел, и они меня не видели. Каторжники и убийцы, обвиняемые в преступлениях, имеют возможность сказать что-то в свое оправдание, мне же этого права не дали, не дали также проститься с женой и сыном и полураздетым с 3 руб лями в кармане отправили за 5000 верст в Иркутскую тюрьму.
Подробности о моей первой ссылке и работе там я могу написать, если суд пожелает ознакомиться, они изложены в некоторых моих заявлениях и жалобах. Я был бы счастлив, если бы нарсуд их востребовал и лично убедился в несправедливости постигшей меня кары. Ответы этих учреждений на мои ходатайства и жалобы имеются в моем деле.
В Иркутске я работал в клубе ГПУ членом-консультантом Восточно-Сибирского радиоцентра, руководителем художественного радиовещания. Через несколько месяцев меня с группой заключенных перевели в Красноярск, где я также работал на радио, как художественный руководитель радиовещания (прикладываю удостоверение 114 Красноярского радиоцентра 1932 г.). Я занимался концертной деятельностью в качестве певца и артиста и давал частные уроки музыкальной теории.»
Мать после переезда в Москву некоторое время работала в школе учительницей музыки или пения. Она дружила с Раисой Федоровной. Отец, когда вернулся в Москву с матерью и мной, с помощью своих друзей выхлопотал для Раисы Федоровны маленькую комнатку для прислуги в 5 кв. м. (тогда это было крайне трудно), где она стала жить отдельно от нас, хотя постоянно ежечасно и ежедневно общалась с нами, составляя как бы одну семью. Она перенесла всю свою нерастраченную материнскую любовь на меня и ее жизнь буквально приобрела новый смысл. Отец, мать и я ей многим обязаны.
Чувствуя свою ответственность за свою старую подругу, отец делал всё, что мог, чтобы скрасить ее дни, но в 1937 году она умерла после непродолжительной болезни и была похоронена на Дорогомиловском кладбище Москвы недалеко от Киевского вокзала. Это кладбище давно уже снесли ещё до начала войны. Сохранилась фотография начала 20-х годов с изображением отца и Раисы Федоровны на Кавказе в Мацесте, где отец и Раиса Федоровна лечились водами и на фото выглядели уже старыми. Тогда рано старились.
Следует упомянуть, что в 1930 или 31 году у матери в Москве родился ещё один ребенок, мой младший брат Варлам, который через несколько месяцев умер. Соседи и подруги матери и Раисы Федоровны считали, что этому поспособствовал Цингов, старший по квартире, работавший преподавателем по общеобразовательным предметам в Московской Консерватории. Он был мало занят на работе и почти всегда находился дома и не давал сушить пеленки в ванной, везде открывал форточки даже зимой для проветривания. Варлам сильно простудился и вскоре умер, как говорили соседи и подруги матери, в значительной степени из-за недоброжелательных отношений Цингова (Цинги) к моей матери и отцу.
Выселение нашей семьи из квартиры отца во время его пребывания в ссылке
Вот как сам отец описывал жизнь моей матери и своей жены в Москве в своей жалобе в прокуратуру на несправедливый приговор народного суда (сентябрь 1939 года):
«После моего ареста и высылки в Сибирь жизнь моей жены в Москве превратилась в сплошное страдание. Она с маленьким мальчиком оказалась без всяких средств к существованию. Нужно было его кормить, смотреть за ним и пр. Как опытная учительница она поступает на работу в школу для глухонемых. С утра она была на работе и оставляла сына на попечении соседей. Когда возвращалась с работы в 1 час дня, Цингов всячески преследовал ее. Все дети одинаково мочатся и матери стирают и сушат пеленки дома. Цингов запрещал ей это делать, видя повешенные пеленки, он сбрасывал их или выкидывал их в мусорный ящик. В то же время пеленки его собственной дочери стирались и сушились здесь же и беспрепятственно. Были случаи, когда пеленки ее сына зимой и осенью не сохли на чердаке (ей пришлось сушить их там), тогда жене приходилось их сушить дома. Жена стала стирать и сушить пеленки ночью после 12 часов. Цингов запретил и это. Он специально вставал ночью и их выбрасывал. Не имея сухих пеленок и подвергаясь сквознякам, сын опасно заболел воспалением среднего уха. Лишенный ухода со стороны матери, он был помещен в ясли, но там его чем-то заразили. Он ещё сильнее заболел и лишь чудом выжил после нескольких месяцев болезни, благодаря круглосуточному уходу за ним жены.»
«Жена, лишенная мужа, измученная болезнью сына и преследуемая Цинговым, получила сильнейшее нервное расстройство, не спала ночей, стала плохо соображать. Цингов при помощи каких-то таинственных связей с милицией сумел добиться того, что от нее милиция стала требовать, чтобы она освободила занимаемую площадь. Наша комната была очень хорошая и все бросились хлопотать, чтобы захватить ее и впереди всех сам Цингов. Домоуправление поддерживало мою жену, рекомендовала ей никого не слушать и не выезжать (Домоуправ Ильин Борис Петрович из кв. 20 этого же дома). Школьная администрация тоже заступалась за жену. Но, терроризируемая Цинговым, который каждый день вызывал милицию, жена в таких условиях впала в полную прострацию и ничего уже не могла делать, и, конечно не могла бороться с таким опытным крючкотвором и казуистом, как Цингов.