Всего за 200 руб. Купить полную версию
Когда очищенные от снега дорожки закончились, госпожа Мара приладила лыжи и легко заскользила к опушке леса, обогнув тот самый пенек, возле которого совсем недавно шумел странный заяц.
Ворона аккуратно присела на вершине березы. Но едва лыжница, зайдя в лес, скрылась из вида, птица расправила крылья и громко каркнула. Словно в ответ, в лесу громко застрекотала сорока, к которой немедленно присоединились ее товарки.
На этом для стороннего наблюдателя, даже если бы таковой был, все совпадения закончились.
***
Странным образом в лесу посветлело.
Свет, казалось, шел не сверху, а откуда-то из глубины леса, постепенно, по мере приближения становясь все ярче.
По ходу движения лыжница пересекала множество разнообразных следов лесных обитателей. Похоже, не только ее интересовало, что же происходит в чаще. По мере приближения нарастал и шум: переругивались в борьбе за лучшее место на ветках птицы и белки, с шумом ломился сквозь кусты лось, а пятнистая шкура рыси то показывалась, то исчезала среди деревьев.
Но вот лес расступился, открывая взгляду поляну, по краям которой толпилась целая куча всевозможного зверья: косули и зайцы, кабаны и олени, лисы и лесные коты, между ног которых сновали целые стаи любопытных мышей, кого там только не было. Однако, никто ни на кого не нападал. Правда, кое-где раздавалось ворчание, но в такой толчее немудрено случайно наступить на чужую лапу. Птицы и древесные обитатели тоже не отставали: белки и куницы делили ветви с пернатыми. Шум стоял неимоверный.
Госпожа Мара скинула лыжи, прислонила их к стволу дерева и быстрым шагом направилась к поляне. Животные уважительно расступались, пропуская женщину, но уходить и не думали. Происходящее было слишком интересным.
На снегу практически бок о бок лежали двое непримиримых врагов: волчица и рысь. А между ними, согретый теплыми меховыми боками, лежал младенец.
Девочка не плакала, а удовлетворенно агукала, поочередно запуская пальчики в густую шерсть хищниц. Мара с удовлетворением заметила, что лесные мамаши буквально подлезли под ребенка, полностью изолировав кроху от снежного холода. И даже, кажется, накормили.
«Лайма** любит все живое, все живые любят Лайму», приговаривала она, снимая с себя куртку и расстегивая рюкзак.
Вскоре кроха, упакованная во всевозможные шали и одеяльца, уже торчала столбиком из-за распахнутого воротника парки, и голубые, как летнее небо, глазенки с любопытством рассматривали лесных жителей.
Снизу на нее настороженно смотрели волчица и рысь.
Спасибо вам, лесные матери, женщина потрепала по загривкам обеих хищниц, вызвав довольное ворчание. Идите и помните, эта девочка ваша хозяйка.
Пока Мара прилаживала лыжи, звериный народ начал расходиться. Первыми, на всякий случай, исчезли самые уязвимые мелочь в виде мышей, зайцев, а также пернатый народец.
Волчье и рысиное семейства, подозрительно озираясь друг на друга, разошлись в разные стороны. Временное перемирие закончилось.
А поземка уже заметала следы на поляне. Пока лыжница выбиралась из леса, все следы происшедшего исчезли безвозвратно.
***
Вскоре госпожа Мара уже сидела с малышкой в полицейском участке и рассказывала о том, как, выйдя на прогулку, совершенно случайно нашла девочку, которую теперь желает удочерить.
Надо ли говорить, что оба заявления вызвали немалый переполох. Впрочем, сама виновница переполоха тихонько дремала на руках у своей спасительницы и как будто не испытывала ни малейшего дискомфорта. В больнице, куда ее направили для осмотра, также вела себя прекрасно ровно до тех пор, как кто-то из врачей не высказался, что надо бы девочку отдать в приют. Расставаться со своей спасительницей кроха не собиралась и заявила об этом весьма недвусмысленно.
Впрочем, что само по себе удивительно, формальности разрешились неправдоподобно быстро. На месте оказались все необходимые чиновники, начиная от социального работника до судьи сиротского суда. И хотя госпожа Мара являла собой образец скромности, скорость, с которой решался вопрос, поражала воображение. Уже к вечеру почтенная дама поселила малышку в доме красного кирпича на законных основаниях. В свидетельстве о рождении стояло имя: Лайма.
Располагайся, малышка. Похоже, твоя покровительница не зря привела тебя под мой кров. Не каждому выпадает счастье Мару мамой называть.
***
Черный кот немедленно взял кроху под свою кошачью опеку. Маленькая Лайма училась ходить, а он только что за руку ее не держал, постоянно оказывался рядом и помогал, как мог. Да и ворона, та, что так любила наблюдать за окрестностями с вершины березы, каждое утро перелетала поближе, чтобы посмотреть, что происходит в красном кирпичном доме. Тем же занимались и синички, угощавшиеся из кормушки за окном.
Уже к лету бойко бегавшая по двору девочка, приветливо махала ручкой соседке, все еще недоуменно пожимавшей плечами: и зачем это Маре на старости лет. Но ее никто не спрашивал.
Кстати, тогда же было замечено, что в поселке и его окрестностях увеличилось количество диких животных. Выходили на опушку косули, по оградам бойко скакали сороки, по каким-то своим делам вышагивали время от времени по улицам аисты, наведывались ночами совы и филины. Иногда бывали замечены кабаны и лисы.
А однажды пронеслась весть, что в поселок заходила рысь. Но никто в это, конечно, не поверил.
И уж тем более не связал с появлением здесь маленькой Лаймы, радостно болтавшей обо всем, как это любят делать дети.
* Мара в древних латышских сказаниях мать всех богов
** Лайма в древних латышских сказаниях богиня счастья
Страшный суд
Трубы трубили неистово, как в последний раз.
Собственно, это и был последний раз. Все слышали, как пастор в церкви предупреждал по поводу Страшного суда, и каждый знал, куда надо идти.
Целыми семьями горожане двигались на площадь. А куда же еще? Именно на площади с минуты на минуту должен начаться Страшный суд!
И действительно, все уже было готово. Прямо на входе архангелы в большой амбарной книге отмечали каждого нового горожанина, явившегося, чтобы безропотно исполнить свое последнее жизненное предназначение: представить на Страшный суд свою жизнь со всеми ее грехами и огрехами.
Несколько часов людской поток шел плотной толпой, потом, по мере заполнения площади и амбарной книги, стал редеть. К концу подходили уже только жители самых дальних окраин.
И вот уж самый, казалось бы, последний немощный старичок, что жил возле ограды старого кладбища, добрался до площади и доложился архангелу, поставившему галочку напротив его имени специально выдернутым из крыла большим белым пером. Вроде все собрались.
Но почему-то Страшный суд все никак не начинался: архангелы, сгрудившись у входа на площадь, о чем-то совещались, сдвинув головы и заслонившись от всех своими невероятными крыльями. И, похоже, никак не могли договориться. Во всяком случае, один из них, кажется, Гавриил, гневно листал амбарную книгу, демонстрируя остальным пустые, незаполненные строки.
Видно, кто-то не явился, зашептались на площади. Что теперь будет?
Люди вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть, все ли здесь. Но разве в этом море голов разглядишь? Оставалось надеяться, что архангелы что-нибудь придумают. Площадь потихоньку успокаивалась, люди усаживались на землю, готовые ждать столько, сколько потребуется, чтобы отчитаться в грехах и получить либо прощение, либо наказание. «Скорее всего, будет наказание, думали они. Чего торопиться?»
И площадь замерла в ожидании.
Убедившись, что ни на одной из улиц, ведущих к площади, не видно ни единого пешехода, архангелы приняли решение отправиться на поиски и доставить всех недостающих, чтобы можно было начать наконец-то вершить Страшный суд.