Птичка печаталась под именем Марго Перес. Это был не псевдоним, а коротко обрезанное подлинное ее имя, вернее, даже не совсем подлинное. По документам она значилась как Маргарита Клавдиевна Переселенцева-Благовещенская. Имя, конечно, совершенно непроизносимое для немецкого читателя. Родилась она в конце 44-го года в небольшом местечке под Мюнхеном, в лагере для рабочих-остовцев. Рождение ее было таинственно и трагично. Однажды в лагерь привезли на машинах эвакуированных из других лагерей, к которым уже подходили русские. Среди них оказалась молодая беременная женщина, еще и заболевшая в дороге, по виду южной национальности, а может, и цыганка: бедняга была в горячке и в себя так и не пришла. Ее беременность была незаметна из-за страшной худобы, иначе бы ее вряд ли оставили в живых. Ночью она родила, не приходя в сознание, и тут же отошла в мир иной. Девочка появилась на свет в свой срок, но была весом и ростом вдвое меньше нормы, крошечная и слабенькая; и она не выжила бы, если бы не усилия многих обитателей лагеря. Во-первых, сразу же нашлась отчаянная девушка по имени Клавдия, объявившая себя матерью новорожденной перед лагерным начальством. Девочку она назвала Маргаритой. На пеленки для маленькой Маргариты жертвовали последнее ветхое белье, для нее женщины, работавшие неподалеку в коровнике, со страшным риском выносили молоко в крохотных аптечных пузырьках. А вскоре нашелся сердобольный "бауэр", зажиточный крестьянин, который взял на работу Клавдию и вместе с ребенком перевез ее на свою ферму. Клавдия была рослая и крепкая волжанка и, чтобы не загреметь обратно в лагерь вместе с ребенком, работала за троих. И все-таки в лагерь они снова попали, в самые последние месяцы войны, когда союзные войска уже вошли в Баварию, только на этот раз это уже был лагерь ди-пи, устроенный союзным командованием для лиц, оказавшихся в Германии вне родины.
Православные обитатели лагеря первым делом устроили церковь в одном из бараков. Это был удивительный храм! "Бывают церкви барочные, а у нас - барачная!" - шутили его прихожане. Потир был ими сделан из двух алюминиевых лагерных мисок разного размера: та, что поменьше, залитая свинцом, служила основанием, верхняя - самой чашей, а скреплял их обыкновенный болт, с которого была сточена резьба, таким образом превратившаяся в витой рисунок; с помощью разной величины гвоздей и молотка на чаше был вычеканен сложный рисунок с иконками в овалах; лжицей служила обыкновенная чайная ложка, а иконы для храма женщины вышили нитками, надерганными из одежды. Посвящен был храм, естественно, святому Николаю Угоднику. Служить приезжал священник из русской обители св. Иова Почаевского, расположенной в Оберменцинге, пригородном районе на северо-западной окраине Мюнхена. (В нем и хранятся по сей день удивительные предметы из лагерного храма.) Порой из монастыря приезжал служить сам владыка Филофей, местный архиепископ. Он и крестил маленькую Маргариту 8 мая, когда в Европе было объявлено об окончании войны. Он же помог выбрать фамилию для девочки, ведь свидетельство о крещении стало ее первым официальным документом. "Назовем ее Переселенцевой!" - предложил кто-то. Владыка согласился, но предложил добавить вторую фамилию - Благовещенская: "Хоть сегодня и не праздник Благовещения, но весть об окончании войны - благая весть. Пусть носит двойную фамилию!" Так и записали…
Двойная фамилия спасла девочку от выдачи энкаведистам. Когда те явились в лагерь отбирать людей для насильственного возвращения "на родину, которая простила", и потребовали, чтобы русскую девочку выдали им для отправки в советский детский дом, им не удалось доказать, что родители Маргариты Переселенцевой-Благовещенской были прежде советскими гражданами именно благодаря двойной фамилии. При американском лагерном начальстве работала переводчицей русская девушка Нина Козубская. "Где это вы встречали у советских подданных двойную фамилию?! - возмутилась она. - Это настоящая дворянская фамилия! Я уверена, что родственники девочки обязательно отыщутся где-нибудь в Париже. Вам нужны неприятности? Вы их получите, я вам это обещаю!" И Маргариту оставили в лагере… А вот Клавдия от выдачи не убереглась и сгинула где-то в Сибири. Да и самой Нине Козубской пришлось бежать в Бразилию с последним транспортом беженцев: службисты НКВД в конце выяснили, что она помогала советским беженцам создавать легенды, спасавшие их от выдачи; мало того, она снабжала их фальшивыми документами и добивалась для них въездных виз в США и страны Латинской Америки.
Когда ди-пи стали разъезжаться из лагеря по Германии и по всему свету, девочку взяла к себе русская семья, оставшаяся в Мюнхене. Но и прочие лагерные опекуны не забывали ее: она получала от них поздравления и подарки к праздникам, на ее содержание и воспитание приходили небольшие, но регулярные пожертвования. Правда, с годами некоторые пожертвования сокращались, а потом и вовсе прекратились, зато другие начали расти: многие русские беженцы не только благополучно устраивались, но и богатели в эмиграции; в Северной Америке русская эмиграция тех лет была самой богатой из всех, а в Южной Америке среди миллионеров было немало русских.
Маргарита выросла, русские эмигранты помогли ей выучиться на машинистку и устроили на работу в небольшое немецкое издательство. Издательство выпускало книги по истории и архитектуре Мюнхена и туристические проспекты для широкого потребителя. Особенно большим спросом продукция издательства не пользовалась, не те были годы, но зато и работы у Маргариты было немного.
Шли годы, но связь с опекунами не прерывалась. В издательстве у Маргариты была машинка и масса свободного времени. Опекуны понемногу старели, выходили на пенсию, скучали, ведь у многих и родственников не было, "кроме нашей Ри- точки", и она, чтобы развлечь их, писала им длинные письма, без зазрения совести вставляя в них целые страницы из публикуемых в издательстве книг: описания красот и достопримечательностей Германии, Баварии и Мюнхена, немецкие легенды. Часто она посылала им в подарок отбракованные книги с издательского склада, красочные, отлично изданные альбомы, в которых не хватало нескольких страниц или были смазаны отдельные иллюстрации. Так шли годы, а потом опекуны вдруг принялись по одному умирать и Маргарите стали приходить извещения о наследстве из разных стран. Она начала неудержимо богатеть, и к сорока годам оказалась владелицей роскошной трехэтажной виллы в Богенхаузене, одном из респектабельнейших районов Мюнхена, кипы американских акций, в которых абсолютно не разбиралась, и весьма приличного капитала. Она тут же бросила работу и неожиданно для всех, а может, и для самой себя, сама начала писать книги. Издательство, в котором она проработала до сорока лет, к этому времени расширилось и стало выпускать самую разнообразную ходовую литературу; ее бывшие работодатели рискнули издать ее первую книгу, и книга эта имела успех. На счастье Маргариты.
- Или на горе? - громко усомнилась Апраксина, оглядывая плотные ряды машин впереди, с боков и сзади; убедившись, что пробка не рассасывается, вновь пустилась в воспоминания.
Вот тогда-то Маргарита, по совету издателя, существенно урезала свое полное имя. Конечно, если бы она жила, писала и печаталась в России, этого можно было бы и не делать: русские читатели относились к литературе с традиционной серьезностью и были способны запоминать и без запинки выговаривать имена немецких авторов вроде Хросвиты Гандерсхеймской или Ханса Якоба Кристоффеля фон Гриммельсхаузена. Но попробуйте заставить немца выговорить с ходу, например, такое: "Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин"! Вот потому-то она превратилась из Маргариты Переселенцевой-Благовещенской в Марго Перес. Легко запоминающееся и броское имя. Когда же пошли переводы, то в Испании и Израиле читатели, а точнее читательницы, принимали ее за свою, о чем и писали ей в своих восторженных письмах, похожих на любовные.
Писала Марго исключительно для женщин. Героиней всех ее книг, "женских психологических детективов", как стояло на форзаце, была таинственная особа, всеведущая гадалка-экстрасенс, потомок ассирийских халдеев по имени Гала Хлоба. Апраксина считала, что в этой халдейке, "халде", как она говорила, и заключалась одна из причин сыпавшихся на головку Марго бед и катастроф. "Не трогай нечистую силу, чтобы она тебя не трогала! - не раз предупреждала она Птичку. - Ну зачем тебе вся эта оккультятина сдалась? Писала бы нормальные детективы!" - "Но это же модно! - возражала Птичка. - Мои читательницы так любят мою Хлобу и ее таинственные прибамбасы! Они потому и читают мои книги!" - "Тебя надо не читать, а отчитывать!" - сокрушенно вздыхала Апраксина и старательно молилась дома и в церкви за ее вразумление. Однако скрепя сердце продолжала рассказывать подруге детективные сюжеты из своей практики, и Птичка их без зазрения совести прибирала к рукам и обрабатывала для своих книг.