Голышев Виктор Петрович - Когда я умирала. Святилище стр 12.

По дороге домой Кора продолжает петь. «К Богу путь держу и к моей награде»,  поет она в повозке, закутав плечи в платок, под раскрытым зонтом, хотя дождя нет.

 Она свою получила,  говорю я.  Не знаю, куда она попадет, но награду уже получила освободилась от Анса Бандрена. Три дня лежала в гробу, ждала, когда Дарл и Джул вернутся за новым колесом и опять уйдут туда, где их повозка лежит в канаве. Анс, возьми мою, сказал я.

Дождемся нашей, он сказал. Она захочет на своей. Она всегда была щепетильной женщиной.

На третий день они вернулись, погрузили ее в повозку и поехали и уже было поздно. Вам придется ехать кругом, через Самсонов мост. Дотуда день дороги. И оттуда сорок миль до Джефферсона. Анс, возьми мою.

Дождемся нашей. Она на своей захочет.

Его мы увидели в миле от дома, сидел у болотного озерка. Сколько живу, рыба там никогда не водилась. Оглянулся на нас, глаза круглые и спокойные, лицо чумазое, удочка на коленях. Кора еще пела.

 Неподходящий день рыбу удить,  сказал я.  Поехали с нами домой, а завтра чем свет пойдем с тобой на реку и наловим рыбы.

 Эта здесь сидит. Дюи Дэлл ее видела.

 Поехали с нами. На реке-то лучше.

 Она здесь. Дюи Дэлл ее видела.

 К Богу путь держу и к моей награде,  пела Кора.

Дарл

 Ведь не конь твой умер, Джул,  говорю я.

Он сидит на сиденье прямо, чуть подавшись вперед, спина деревянная. Поля шляпы в двух местах отмокли от тульи, провисли перед его деревянным лицом, и, нагнувши голову, он смотрит в дыры, словно из-под забрала, смотрит вдаль через долину, туда, где хлев прислонился к обрыву и лепит невидимую лошадь.

 Вот видишь?  Я говорю. Висят высоко над домом, сужая круги в густом бурливом небе. Неумолимые, терпеливые, зловещие, отсюда они кажутся соринками.  Только ведь не конь твой умер.

 Черт бы тебя взял,  говорит он.  Черт бы тебя взял.

Я не могу любить мать, потому что у меня нет матери. У Джула мать лошадь.

Неподвижные грифы кругами парят в вышине, и тучи несутся, будто отбрасывая их в обратную сторону.

Неподвижный, с деревянной спиной и деревянным лицом, напряженно устремясь вперед, он лепит коня своей ястребиной посадкой, и крылья согнуты. Они ждут нас, уже готовы выносить, его ждут. Он входит в стойло, ждет, когда конь лягнется,  чтобы проскользнуть мимо и вскочить на корыто; смотрит оттуда поверх стойл на пустую тропу и только потом тянется наверх за сеном.

 Черт бы его взял. Черт бы его взял.

Кеш

 Равновесия не будет. Если не хотите, чтобы перевешивался на ходу и в езде, нам надо

 Поднимай. Поднимай, черт бы тебя взял.

 Говорят тебе, на ходу и в езде перевешиваться будет, если

 Поднимай! Поднимай, бестолочь, душу твою в пекло!

Равновесия не будет. Если не хотят, чтобы на ходу и в езде перевешивался, им надо

Дарл

Наклоняется над ним вместе с нами, две руки из восьми.

Кровь приливает волнами к его лицу, а между волнами оно зеленоватое ровная, сплошная, светлая зелень коровьей жвачки; лицо задыхающегося, яростный оскал.

 Поднимай!  говорит он.  Поднимай, бестолочь, душу твою дьявол.

Натужился и вдруг вскидывает свой конец; мы едва успеваем за его рывком подхватываем гроб, чтобы не перевернулся. Первое мгновение он сопротивляется, будто живой будто ее тонкое, как лучина, тело внутри, даже мертвое, яростно противится из стыда примерно так она стеснялась бы раздеться, показать грязное белье. Потом отрывается и взлетает на наших руках, словно истощенное тело придало доскам летучесть или же она, поняв, что одежду сейчас сорвут, бросается за ней вдогонку, и в этой крутой перемене чудится насмешка над первоначальной потребностью и желанием. Лицо у Джула становится совсем зеленым, и я слышу зубы в его дыхании.

Мы несем его по прихожей, неуклюже и громко шаркая ногами по полу, и выносим в дверь.

 Постойте-ка минутку,  говорит папа и отпускает. Он поворачивается, чтобы захлопнуть и запереть дверь, но Джул ждать не хочет.

 Пошли,  говорит он задыхающимся голосом.  Пошли.

Мы осторожно спускаемся с ним по ступенькам. Боимся даже чуть-чуть наклонить его, словно это невиданная драгоценность, несем, отвернув лица, дышим сквозь зубы, чтобы не дышать носом. Движемся по тропинке, к склону.

 Все-таки подождите,  говорит Кеш.  Говорю, равновесия нет. На холме понадобится еще один человек.

 Ну и отпусти,  говорит Джул. Он не останавливается.

Кеш не поспевает за ним, он ковыляет и шумно дышит; потом отстал, и Джул один несет передний конец, и на склоне гроб тоже наклоняется, начинает убегать от меня, скользит вниз по воздуху, как сани по невидимому снегу, плавно отсасывая воздух, в котором еще запечатлено его содержание.

 Джул, подожди,  говорю я.

Но он не хочет ждать. Он почти бежит, а Кеш остался сзади. Мне кажется, что мой конец ничего не весит, плывет как соломинка на буйной волне Джулова отчаяния. Я уже не прикасаюсь к нему, когда Джул поворачивается и, остановившись на заносе, с ходу досылает гроб в повозку, а потом оборачивает ко мне лицо, искаженное яростью и отчаянием.

 Черт бы тебя взял. Черт бы тебя взял.

Вардаман

Мы едем в город. Его не продадут, сказала Дюи Дэлл, потому что он Деда Мороза и Дед Мороз забрал его до Рождества. Тогда он опять будет за стеклом, блестеть и ждать.

Папа и Кеш спускаются по склону, а Джул идет в хлев.

 Джул.  Папа говорит. Джул не остановился.  Ты куда идешь?  Папа спрашивает. А Джул не остановился.  Оставь коня здесь,  говорит папа. Джул остановился и смотрит на папу. Глаза у Джула светлые.  Оставь коня здесь,  говорит папа.  Мы все поедем с мамой на повозке, как она хотела.

А моя мама рыба. Вернон видел. Он был тут.

 У Джула мать лошадь,  сказал Дарл.

 Тогда моя может быть рыбой, правда, Дарл?  сказал я.

Джул мой брат.

 Тогда и моя должна быть лошадью,  сказал я.

 Почему?  спросил Дарл.  Если твой папа папа, почему твоя мама должна быть лошадью потому что у Джула мама лошадь?

 А почему должна?  спросил я.  Почему, Дарл?

Дарл мой брат.

 Дарл, а твоя мама кто?  спросил я.

 У меня ее нет,  сказал Дарл.  Потому что, если у меня была, то она была. А если была, значит, ее нет. Нет?

 Нет,  сказал я.

 Значит, меня нет,  сказал Дарл.  Я это я?

 Ты.

Я это я. Дарл мой брат.

 Ведь ты это ты, Дарл.

 Я знаю,  сказал Дарл.  Поэтому меня и нет, что я для тебя ты. И для них ты.

Кеш несет свой ящик с инструментами. Папа смотрит на него.

 На обратной дороге зайду к Таллу,  говорит Кеш.  Там надо крышу на амбаре.

 Это неуважение.  Папа говорит.  Это издевательство над ней и надо мной.

 Хочешь, чтобы он доехал досюда, а потом пешком тащил их к Таллу?  спрашивает Дарл.

Папа смотрит на Дарла, жует ртом. Теперь папа бреется каждый день, потому что моя мама рыба.

 Это неправильно,  говорит папа.

У Дюи Дэлл в руке сверток. И корзинка с нашим обедом.

 Это что?  спрашивает папа.

 Пироги взяла у Коры,  говорит Дюи Дэлл и влезает на повозку.  Просила в город отвезти.

 Это неправильно,  говорит папа.  Это неуважение к покойной.

Он будет там. Она говорит, он будет там на Рождество, блестеть на рельсах. Говорит, его не продадут городским ребятам.

Дарл

Он идет к хлеву, входит на участок, спина деревянная.

Дюи Дэлл несет корзинку через руку, в другой руке что-то квадратное, завернуто в газету. Лицо у нее спокойное и угрюмое, в глазах настороженная мысль; в них я вижу спину Пибоди, как две круглые горошины в двух наперстках: может быть, в спине Пибоди два таких червячка, которые упорно и тайком проедаются сквозь тебя и вылезают с другой стороны, и ты вдруг пробуждаешься от сна или бодрствования с ошарашенным, озадаченным лицом. Она ставит корзину в повозку и влезает сама; нога длинно заголилась под натянувшимся платьем: этот рычаг, который переворачивает мир; эта половинка циркуля, которым меряется длина и ширина жизни. Она садится на сиденье рядом с Вардаманом и кладет на колени сверток.

Вот он входит в хлев. Он не оглянулся.

 Это неправильно,  говорит папа.  Такую малость мог бы ради нее сделать.