Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
«Кем ты подойдёшь ко мне, Мигель?» спросили глаза Николь, когда танец тьмы и света растворился в неведомом.
Глава седьмая
Утро было словно лайковая перчатка: обтягивало собой, точно второй кожей. Николь проснулась в просторной комнате, залитой солнечными лучами и ощущением чего-то чистого, похожего на первый снег.
Смешно думать о снеге, когда вовсю бушует лето, сказала девушка вслух и легонько стукнула себя по кончику носа.
Она спустила с кровати ноги, посидела, прислушиваясь к тишине, и пошлёпала на балкон. Благо он начинался сразу же за окном. После вчерашнего танца Медеи внутри осталась странная пустота, которая вовсе не желала быть заполненной. Качели, на которых Николь взмывала и падала в своих танцах, остановились, замерли в точке, откуда были видны вершины гор и ступени, уводящие в подземелье; роскошные гобелены и картинки мальчика-аутиста; цветущие мандариновые деревья и ряска на заброшенном пруду; фото безликих «ню» и обнажённость влюблённых; земля, просыпающаяся после зимы, и горсть песка, брошенная в могилу; супница, стоящая посреди круглого стола, и ломоть сурово просоленного ржаного хлеба. Уже не был важен смысл происходящего, ибо каждый миг он менялся, обретая иное звучание и иной подтекст.
Внизу послышались шаги, и на площадку перед домом вышел Мигель. Он помахал гостье рукой и ослепительно улыбнулся, добавив утру ещё немного солнечной безалаберности. Николь не задумываясь послала ему воздушный поцелуй и крикнула:
Доброе утро, храбрый идальго!
Доброе утро, Волшебная! ответил испанец. В чём ты обнаружила мою храбрость? Неужели в том, что я устоял перед бездной, стирающей в порошок неразумных, оскопляющей алчных, дарующей смерть и бессмертие? То есть перед тобой?
Нет, тореро! улыбнулась девушка. Твоя храбрость в том, что ты танцевал вместе со мной. Огнями рампы на сцене, острым перцем в старом ресторанчике, соком мака на висках, яростным, похотливым ливнем, рекой и конём. Она помолчала, отведя от лица кудрявую прядь. Вчера ты был драконом, не знающим, что такое сон; камнем, брошенным в озверелую толпу; священным алтарём и забвением; морским Богом и быком-штормом; разрушенными надеждами и громким эхом, рождённым от слияния тишины и семи братьев, врывающихся в мир ветрами.
Так ты знала, что я незримо следую за тобой, стараясь не перекрывать твой танец своими шагами?
Женщина всегда знает, когда любовь снимает шутовской колпак гаера и остаётся без маски, без одежды, без доказательств истины, без намёков на скорое исполнение желания. Женщина знает!
Она стянула через голову прозрачную тунику и прошептала:
Иди ко мне.
Они встретились на тонкой линии, названной людьми горизонтом, чтобы найти по обеим сторонам её своё прошлое и будущее. Мигель не торопился, целуя её шею, ощущая, как Сила, живущая в ней, начинает клокотать, подобно магме, всхлипывать, распирая собой высокие груди, обжигать его живот своей властью, учащать биение сердца до стона. Николь отдавалась, не оставляя в себе света и тени, изливаясь соком праматери, поющей и кричащей молнией в ночном небе.
Растечься, что ли, летними дождями
Сердце молчащего человека
Где-то небо поёт сердцем молчащего человека потому, что воздух караулит его дыхание и превращает слово в ледяную пластину, на которой в изгибах Лабиринта спят герои и чудовища, чёрные паруса и белые крылья, глубокая любовь и угасшие страсти, одиночество и эхо от громких голосов, жаркая кровь и пресыщенность. Небо поёт, раскачиваясь всполохами, и каждый, кто смотрит на него, думает: «Это обо мне»
Мы ловили любовь в лабиринтах из снега
Дары Вселенной
Вселенная дарит себя по-разному.
Одним напрямую, будто аромат цветка, раскрывшегося в это мгновение.
Другим опосредованно, словно через стекло, которое позволяет видеть цветок, но не даёт вобрать в себя тонкости запаха.
Третьим через усилие, точно через глухую стену, выстроенную непонятно зачем посреди чистого поля.
Она дарит, оставляя себя возле сердца, у порога, около пограничного столба, и идёт дальше, иногда возвращаясь, чтобы добавить способностей, или ударить ладонью по зеркалу, или же стереть свой след, заставивший задрожать труса.
Пурпурная мальва
Бабочка на булавке
Мочка уха горела, словно её недавно прокололи. Маргарет усмехнулась про себя: «Снова! Вечно в жизни этот нелепый повтор. Хочешь красоты прокалываешь уши, хочешь любви прокалываешь сердце, хочешь славы прокалываешь своё мнение. И кажется, что вот оно, счастье: переливается серёжками, обнимает любимым человеком, раздаёт автографы твоей рукой. А потом возникает дискомфорт, переходящий в натужное раздражение и боль. Ты перестаёшь видеть глупые сны, в которых летаешь, и слепо утыкаешься в подушку, стараясь выгнать из себя полчища демонов, строящих постные рожи».
Она потёрла покрасневшее ухо и пошла дальше по аллее парка, вспоминая и зачёркивая ненужные слова, нелепые сравнения и отношения, которые казались всем, а оказались медяками, которые стыдно подать даже нищему.
«Прокалываешь себя, как бабочку, насаживаешь на булавку и считаешь, что настал час Z зеро, сумасшедший выигрыш, после которого дорога из жёлтых кирпичиков приведёт тебя в Изумрудный город. А на деле выходит, что час Z это сумерки, в которых ты ощущаешь себя ожившим по злой воле зомби, иллюзией, книжкой-раскраской для взрослых мальчиков, салфеткой, меняющей свой цвет в зависимости от вытираемой жидкости».
Мимо «проплыла» скамейка, словно парусник, измеряющий время своей кормой и чужим грузом. Маргарет присела на её край, готовая сорваться в любой миг и бежать дальше, следом за мыслями.
«Затем приходит равнодушие, когда пыльца на крыльях превращается в серую, волглую пыль и твой уникальный рисунок, твоё естество исчезают, словно их стёрли за ненадобностью. Ты говоришь умные слова, пьёшь кофе, спишь с мужчиной, гладишь кота, празднуешь чьи-то именины с обязательным тортом принимаешь, принимаешь и принимаешь в себя обрывки, осколки, петли, мазню, подгоревшую кашу и полинялые страсти, пока вдруг не перекосит, словно антресоли, на которые годами суют то, что устарело, выцвело, потеряло смысл и ценность. Так перекосит, что ты просыпаешься от боли в проколотой мочке уха и выдираешь из неё зависимость от чужого настроения, от желания соответствовать благости или разнузданности, от слов-птиц и слов-кротов от всего, что припирает тебя к стенке».
По скамье застучал частый дождик, и Маргарет, поймав капли на ладонь, растёрла их по разгорячённому лицу.
«Боль уходит вместе с зарастающей ранкой. Ты носишь любимые широкополые шляпы и платья с открытыми плечами. Пишешь то, что чувствуешь, а не то, что ожидают. Поёшь, когда моешь посуду. Впитываешь всем телом аромат черёмухи и смеёшься самой себе и ради самой себя. Но где-то глубоко внутри прячется бабочка на булавке, от которой начинает вновь гореть мочка уха».
Сердце у осени листик кленовый
Осень пора зыбкая
Осень пора зыбкая, алхимическая. Кажется, вот оно золото: червонцем отливает; сусальной фольгой к куполам влечёт; рыжим в чернь врастает; жёлто-зелёным в серьгах поигрывает. Того и гляди начнёшь на зуб пробовать или клеймо ставить. А оно поманит кладом колдовским иль камнем философским, а потом свистнет по-разбойничьи и рассыплется на листья берёзовые да на стихи грустные, на перья иволгины да на паутинку бабьего лета, на травы сохлые да на росы холодные. Встанешь посреди этого чуда и улыбнёшься, ибо нет в нём фальши, зато есть истина, повторяющаяся из года в год и не перестающая быть жизнью.