Всего за 339 руб. Купить полную версию
Всем доброе утро, произнесла она четким, уверенным голосом, уже зная ответную фразу.
Доброе утро, ответили все хором. Я молчал, затерявшись в хоре.
С начала учебного года прошло чуть больше месяца, но мы уже хорошо идем. Главное, не терять мотивации, подталкивать отличников к еще большим достижениям, воодушевлять отстающих на усердную работу и пресекать любое непослушание и проблемы с дисциплиной еще в зародыше.
Она вещала так, будто выступает на сцене, а вокруг многотысячная публика. Я восхищался ее энтузиазмом и пылкостью, но и ненавидел их, потому что уставал; потому что сразу начинал гадать, отчего во мне нет такого энтузиазма и пылкости. Мистер Барнс записывал. Я взглянул на него и отвернулся. После пары заявлений от учителей, которые явно пытались казаться важнее, чем были, прозвенел звонок, и все разошлись по классам.
У меня было свободное утро, и я бродил по коридорам, наблюдая, как легковозбудимые детишки спешат на уроки. Словно школа, в которой я тонул, топила и их. На лестнице возникла внушительная фигура мистера Блэка. Она росла по мере его приближения, я поднял голову, напрягая шею, и поздоровался. Он был по меньшей мере два метра ростом и почти столько же в ширину. На нем была безукоризненно белая рубашка с короткими, обтягивающими бицепсы рукавами и неизменный красный галстук с темно-серыми брюками. У него, наверное, целый шкаф был завален идентичными нарядами на каждый день.
Доброе утро, сэр, протрубил мистер Блэк, так что стены завибрировали. С такими как он всегда чувствуешь себя безопасно, несмотря на ситуацию. Пусть хоть здание рушится, даже кирпичи будут в страхе огибать его фигуру. Мы обсудили финал Национальной баскетбольной лиги, прошедший летом: выиграли бы «Уорриорз», если Ирвинг и Лав не получили бы повреждения; чего ждать в следующем сезоне; школьную баскетбольную команду и городской чемпионат среди школ Лондона, в котором он твердо намеревался выиграть. Во всем этом я едва разбирался, но вполне прилично поддержал разговор. На пару секунд нас даже можно было принять за приятелей, болтающих в баре после работы. Всегда поражался тому, какой он верный муж и благородный человек: из тех, кто всем вокруг желает того же, что есть у него, мира в душе, счастья. Во многом он напоминал мне отца, каким я его себе представлял, этого незнакомца. О, как же внезапно, бывает, нападает одиночество, разбуженное воспоминанием!
Мистер Блэк вернул меня в реальность, похлопав по плечу своей великанской ладонью.
Что ж, пора за работу, сказал он и ушел.
Я вернулся к себе в класс, сел за стол, стал отвечать на письма под звуки классической музыки Вивальди, «Времена года», когда услышал приглушенные голоса за стенкой. Новая учительница, миссис Кэпч Кэп, не помню точно, но я всегда звал ее сокращенно миссис Кей, а она лишь улыбалась, прощая мне такую фамильярность. Она преподавала что-то гуманитарное, но я не запомнил что.
Голоса гремели, отдаваясь эхом, словно гавканье двух собак, словно бульканье кипящей воды. Миссис Кей что-то закричала, я вскочил со стула и рванул к кабинету. Открыл дверь и увидел, что она стоит как вкопанная, а руки у нее трясутся от страха. Школьники возбужденно скандировали: «Бей! Бей! Бей!» Они стояли восьмиугольником, окружив два катающихся по полу тела, улюлюкая и вздыхая в ответ на каждый удар, пинок и удушение. Я ловко проскочил мимо стульев, крикнув группе: «РАЗОЙДИСЬ!»
Дуэйн, Алекс! воскликнул я в шоке, увидев, как Дуэйн душит Алекса: обхватив длинными, похожими на осьминожьи щупальца руками шею и голову и обвив ногами торс. Алекс начал хватать воздух ртом. Я в один прыжок оказался рядом с ними на полу, попытался разжать руки Дуэйна, но не вышло. Он сцепил их в замок понадежнее велосипедного в криминальном квартале. Тут Алекс под действием какой-то незримой силы перевернулся на живот, поднялся на колени, встал с Дуэйном на спине и рухнул назад, придавив его. Голова Дуэйна ударилась об пол со звуком барабана, он разжал руки, схватился за затылок и откатился в сторону. Алекс встал над ним, но не успел ничего сделать я оказался между мальчиками. Надо мной нависла огромная тень, будто туча, перекрывшая тусклый свет из окон. Мистер Блэк. Он поднял Дуэйна с пола одной рукой, как тряпичную куклу.
Значит, так, юноша. За мной! проревел он и вышел с топотом, таща за собой Дуэйна. Я встал и, сделав авторитетный вид, приказал Алексу следовать за мной.
А остальные, проревел я, немедленно по местам и заткнулись! И чтоб ни слова из этого кабинета! Они тут же тихо зашуршали, возвращаясь за парты. Я сам себе удивился, но это сработало.
Миссис Кей, в случае чего я в соседнем кабинете. Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом, словно увидела бывшего, призрак родителя, несбывшуюся мечту или что там может преследовать человека.
Я придержал Алексу дверь в свой кабинет и внимательно на него посмотрел. Взгляд в пол, плечи опущены, спина ссутулена, руки безвольно висят по бокам. Он сел на задний ряд у окна и посмотрел на улицу.
Алекс Алекс-отличник. Он не ответил, не вздрогнул, даже не вздохнул. Я уселся за компьютер и стал яростно печатать, ударяя по клавиатуре с такой скоростью, что пальцы заболели.
Такого поведения я от тебя не ожидал.
Мы сидели в давящем молчании, пока не прозвенел звонок. Алекс тут же сам себя отпустил: встал и направился к выходу, волоча по полу рюкзак.
День подходил к концу. Я сидел у себя за столом с чувством, будто из меня выкачали все, что было: энергию, страсть, запал, все расплескалось по полу, как будто я получил ранение и потерял много крови, а сил прикрыть рану у меня не хватало. Была только середина недели, а я и представить не мог, как дотянуть до конца. Часто мы живем ради них: пятниц, выходных, когда можно расслабиться и быть кем хочется, а не кем заставляют быть. Но что делать, если ты едва можешь представить себе завтрашний день, не говоря уже о конце недели? А потом приходит эта тяжесть, эта легкая тяжесть не было ее, и вдруг как нагрянет. Мое дыхание участилось, грудь сдавило чем больше я думал о своем положении тогда, на том стуле, в том кабинете, тем сильнее. За окном лил дождь, и я каким-то образом даже уловил перемену в текстуре воздуха он стал гуще, темнее, тусклее. Я вдохнул. И понял, что выпал из реальности: теперь я смотрел на дальнюю стену кабинета. Пришел мистер Барнс.
Здравствуйте, сэр, сказал он, просунув голову в дверь, как бы спрашивая разрешения войти.
Все хорошо? Заходите, ответил я вяло, неохотно разрешая ему зайти.
Как ваш день? поинтересовался он из лучших побуждений. Я хотел признаться, что плохо, очень плохо; что я устал; что еще до начала занятий мне пришлось остановить драку; что на последнем уроке я выставил из класса столько учеников, что мог бы с таким же успехом учить самого себя; что мне хотелось всего-навсего свернуться в клубок и уснуть, надолго.
Неплохо, ответил я. А ваш?
Тяжеловато. Он глубоко вздохнул и сел на парту передо мной. Может, сегодня просто день такой.
Я кивнул, пребывая в молчании.
Я подумал, может, после работы Того? Не хотите присоединиться? предложил он, улыбаясь. Он поднял брови, на лбу проступили морщины.
Боюсь, не могу У меня последний урок, и потом еще много работы. Не важно, сколько раз я отказывался, он все равно приглашал меня. Отчасти я восхищался этим, отчасти это меня бесило.
Без проблем, дружище. Его голос звучал подавленно, даже раздавленно, но не без толики надежды. Как-нибудь потом, может.
А вы на велосипеде домой? спросил я, стараясь сгладить отказ.
Да, ответил он.
Будьте осторожны. Там дождь пошел.
Глава 8
Сан-Франциско, Калифорния; 21.39
Майкл сидит, уставившись в бокал. Уже четвертая порция выпивки. Алкоголь греет кости и расслабляет. Но недостаточно, чтобы с кем-нибудь заговорить. Бармен протягивает счет 50$ и смотрит на него с подозрением. В баре звучит оглушительная бухающая музыка, тела сталкиваются в танцах с песнями, а он сидит посреди, в эпицентре этой бури, как клеточное ядро, и тонет. Народ все входит и проносится мимо него, будто он невидимка. Подумывает уйти, но выбраться из бара будет сложнее, чем посидеть и подождать. Он и сидит тихонько, бездвижно, не понимая, зачем вообще пришел. Какими видят нас другие или не видят; какими мы хотим, чтобы нас увидели, но в итоге не видят. Мы боремся, чтобы нас увидели, чтобы мир знал, что мы есть, но про нас забывают, нас вновь не видят; разница в том, что мы выбираем, видят нас или нет, мы сами можем видеть друг друга. Но, не будь нас, мир не рухнет. Мир никогда не рухнет. Он продолжит существовать и без меня.