Южаки дрогнули, попятились и старик достал второго кряду, полоснув по ногам.
Новую сулицу я метнул вслепую в ту же стайку южаков, скучковавшихся, как замёрзшие воробушки. Попал или нет, я не заметил. Остатки нашей ватаги, что только спустились с насыпи, с грохотом врубились в их ярко-синее пятно. Пятно ответило воплями, щедрыми брызгами, стонами и затем бульканьем. Пока его не домололи в костную муку, смешав с песком.
Брысь из сшибки, хорёк! рыкнул на меня сосед-таборянин. Решив было возразить, я скоро передумал, когда обух его топора чуть не вмазал мне по виску.
Я крутанул Храпуна, и зобр выбился на открытое пространство. Склонившись за третьей сулицей, я вдруг покачнулся. Что-то, сравнимое с ударом дубины, жахнуло по плечу и теперь не давало распрямиться.
Неловко изогнувшись, я разглядел блестящий наконечник, торчащий под мышкой. А за крылом голубое оперение арбалетного бельта.
Пся крев! выругался я, обламывая наконечник. Под курткой становилось мокро и горячо.
Я завертел головой, прикрываясь крылом как щитом, но так и не разобрался, откуда прилетел бельт. Пока не увидел синий росчерк, промелькнувший прямо перед носом. Наискось, в какой-то пяди от холки Храпуна.
С крыши фургона спрыгнул силуэт. Белый с синим.
Не уйдешь, сплюнул я и развернул зобра. Пальцы нащупали на поясе кистень.
Храпун бодро прорысил по тракту и с наскоку вклинился между фургонами. Полетели щепки, у самого уха заржал ишак. Тот самый южачишко взвизгнул и, оборвав поводья ишака, шмыгнул за угол.
Он петлял между фургонами, что-то верещал, но не тут-то было.
Я настиг его через три повозки. Погнал Храпуна по дороге, а сам обежал с борта и у другого фургона
«Звяк хрясь звяк», отозвался мой кистень, попав в мягкое. Южак закружился на пятке, будто в нелепом танце. Плюхнулся в песок неуклюже. Задёргался, захрипел. Песок окрасился в славные цвета мести. Синие перья на смятой каске стали пурпурными.
Щёки горели, а сердце так и лопалось от возбуждения. Приятное чувство! Я перевернул южака на спину носком сапога.
Тьфу! Мозгляк вшивый, поморщился я. Мальчишка был сильно младше моих лет. Волос что стружка, а подбородок гладкий, точно у девки. И только под носом, где стало красно от крови, что-то пушилось.
Слабая добыча. Даже голову забрать постыдно.
Отец опять поставит к печи.
Итого полторы головы. Усач с сулицей в паху и мальчишка с пробитым черепом. Две с половиной головы, если бросок наугад кого-то задел
Но Пра-бог требует больше голов.
* * *
В хвосте каравана я встретил лишь досаду.
Ватага Цирона давно разобралась с южаками и теперь лениво добивала раненых.
Зря, выходит, потратил время, затыкая паклей раненое плечо.
Остался кто? как бы мимоходом спросил я у таборянина, сидевшего возле трупа.
Из южаков-то? уточнил тот, примеряясь, где рассечь шейные позвонки. Не-а, всех забили. Разве что в колымаге той.
Не отвлекаясь, он ткнул в сторону последнего фургона. Возле того полукругом столпились таборяне, а сам фургон скрипел и раскачивался. Он отличался от других. Лазурный кузов с золотистыми узорами, бесполезные фигурки на покатой крыше Перед резными ко́злами валялись ишаки. Три или четыре туши только по ногам считать. По ним, окоченевшим в странной позе, точно валуном прокатили.
Храпун подо мной встревоженно засопел.
Я вздрогнул, приметив зобра-переростка Цирона. Вороное отродье приткнулось к нарядному кузову, тяжело дыша. Окосевшими глазами зобр бессмысленно блуждал по песку, а из ноздрей и пасти капало багровым.
«Дурман-грибы, подумал я. Переел и расшибся, бедная тварь».
Но если зобр здесь, то
А это у нас кто, а?! проблеяло в толпе. Кишки мои скомкались от неприятного предчувствия. Но Цирон обращался не ко мне. Пришпорив Храпуна, я медленно двинулся к колымаге, и таборяне расступились, чтобы не напороться на рога.
В тот же момент Цирон, перемазанный кровью, дёрнул на себя дверцу фургона. Та каркнула, плюнула стеклом из оконца да повисла на одной петле. Цирон захохотал и сунул лапищу внутрь, а когда хотел выдернуть обратно
Сын грязной собаки! закудахтала старуха, вцепившись Цирону в лицо. Не позволю! Людоеды!
Асбаш зашипел и ударил кулаком женщине под грудь. Та раскрыла сморщенный рот и обмякла.
Стерва, процедил Цирон, выбросив старуху как какой-то мусор.
В кулаке его алел нож.
Тётушка Дита! внезапный визг резанул по ушам.
Но старуха так и осталась лежать у колёс, маленькая и жалкая в пышном ворохе юбок.
Да-да, сучка, Цирон слизал кровь с лезвия ножа; щёки и лоб были исцарапаны, теперь твоя очередь.
Он одним рывком выволок из колымаги что-то неведомое. Я было подумал, что это пуховое облако. Сразу затем что большой лебедь. Но всмотревшись, расширил глаза.
Это была девка. С волосами цвета мёда. С кожей, как впервые белённая печь.
Тонкое, невесомое создание. Живое украшение лучше двух с половиной добытых голов. Даже сотни голов!
Какая ты у нас невинная, прям-таки молочная, Цирон осклабился. Сейчас мы тебя исправим, так-то!
Асбаш схватил девку за локоны и рывком поднял на ноги. Та закричала.
Нет, нет! крик сменился плачем. Не надо! Мой дядя заплатит
Тс-с-с, Цирон сжал ей губы пальцами, да так, что лицо её исказилось до неузнаваемости, таборянам золото ни к чему! Дашь что другое, так-то?
И тогда я увидел её глаза. Огромные. Больше, чем у Михаль. Похожие на два янтарных диска и ещё не пустые.
В отличие от Михаль.
Асбаш, вставил я, подъезжая ближе, что ты делаешь с добычей барона?
Цирон резко сорвал с девчонки платье, оставив её в исподнем. По щекам её крупными ручьями потекли слёзы.
Кто это у нас тут клювик разинул? проскрежетал асбаш. Хорёк! Никак вякалка выросла?
Барон получает всю добычу, асбаш, пропустил я его укол. И только барону её делить меж равными.
Да ну? он глухо рассмеялся. Дык я только попробую, стоит ли добыча делёжки. Неужто Саул огорчится, если я подготовлю ему девочку?
Таборяне из ватаги молчали, обступив нас кольцом. Видимо, они никак не могли решить, что сейчас главнее: правда боевого командира или правда барона, которого здесь нет. Чтобы придать словам веса, я подвел Храпуна вплотную к асбашу.
Отпусти добычу, в груди застучало, когда он оказался так близко. От ненависти вперемешку с тревогой. Или я
Или что? Расскажешь папочке? Цирон уронил девку на колени лицом ко мне. Отпущу-отпущу Только сперва покажу тебе, хорёк Снова покажу, как трахаются таборяне!
В голове помутилось, и взор застила пелена. В ушах мычал испуганный зобрёнок. Кричала Михаль. Ревела девка с янтарными глазами. Михаль с глазами пустыми.
Я оттолкнулся от седла и приземлился с тошнотворным хрустом.
Сапогом о колено Цирона.
Асбаш взревел обожжённым медведем, оттолкнув девчонку. Припал на больную ногу, взревел ещё И снял с пояса булаву.
Я тебя проучу! он разгрыз свой бурдюк зубами, сделал жадный глоток. Ноги переломаю!
Асбаш рубанул булавой по земле и выбил вмятину с голову младенца. Мне снова свело живот.
Сжав кистень в мокрой ладони, я пожалел о своей горячности.
Цирон бросился вперёд, невзирая на боль. Я увернулся и литое навершие булавы разнесло колымаге борт.
Асбаш прихрамывал, но плотный полукруг таборян не давал разминуться. Кистень приходилось вращать над макушкой, а не у плеча, как я привык. А Цирону было плевать: глаза его стали от грибов рубиновыми, точно кунтуш отца. Расцарапанное лицо, грива свалявшихся волос, косматая борода.
Если таборяне вселяют ужас в южаков, то асбаш Цирон вселял ужас в меня.
Я ударил кистенём сверху вниз, но асбаш отбил колючий шар крылом. И нипочём!
А теперь я! зыкнул он и взмахнул плашмя.
Я отскочил вновь и прогадал. Крыло задело за дверцу фургона, отчего я потерял целый миг.