Коста приподнялась на локте и заглянула мне прямо в глаза. Мне стало волнительно.
Глупо звучит, знаю, попытался я защититься.
Какой же ты она обхватила меня за шею, и я поплыл мыслями.
Я даже не поверил, что это её губы прикасаются к моим. Разве может существовать нечто такое мягкое? Точно пуховое облако, только лучше. Я словно весь обратился в этот момент. Моё тело ощущалось только там, где меня обнимала Коста. Моё лицо жило лишь там, где касалось её лица. И единственный запах, что волновал мой таборянский нюх, запах костра, смешанный с полынью и чем-то ещё. Чем-то таким, чем пахла она одна.
Что бы ни говорил твой отец, она прервалась, заковывая меня в жидкий янтарь своих глаз, бог, наш бог создал нас равными. Но истинно равными мы становимся, только найдя себя.
Я взял её за талию и притянул к себе.
И я, кто бы мог подумать, улыбнулась Коста, кажется, нашла себя только что.
В таборе?
Отнюдь. Всего-то целуя одного дикаря.
Мои щёки вспыхнули, но тепло внутри быстро сошло на нет.
Только вот отец не даст тебе быть моей женой.
Потому что я лишь «добыча», да?
Я уткнул взгляд в кунтуш.
Для меня ты не просто добыча.
Коста резко встала и отряхнулась.
Даже прачки на меня косо смотрят, когда я хожу стирать, она отвернулась. А они просто бабы, Брегель! Я хочу быть равной тебе, равной всем вокруг, а не какой-то вещью.
Я
Молчи! она сжала кулаки. Твой отец убивает тебя из месяца в месяц. Зовёт тебя кличкой, как животное. Тебя здесь ровней не считают. А я считаю. Так чего ты всё-таки хочешь?
Нет ни единого места, где можно жить так, повысил я голос. Предлагаешь в глушь убежать?!
Не в глушь, глянула она искоса, но на юг.
Невозможно, вскочил я.
Коста лёгким движением разулась.
Так ли? тихо и нерешительно спросила она, обращаясь ко мне и к себе сразу.
Подумай ещё, вдруг обернулась она.
Шерстяная рубашка сползла по её телу к щиколоткам, обнажая безупречные изгибы. Она оказалась белой всюду от пяток до длинной шеи. Только мёд волос и янтарь как золотые мазки на печи. Делали её ещё более особенной.
Коста перешагнула рубаху как ненужный скарб. Шагнула навстречу.
А я помогу тебе выбрать.
Но выбор был сделан за меня.
* * *
Гуляй-град двинулся обратно на юг вслед за кочёвкой диких зобров. И я решил, что пора.
Осень была в разгаре, и Глушота плакала навзрыд. В эту ночь прекрасную ночь! даже звёзд не видать; небо заволокло тучами. На хлев-палубе было сыро и душно от дождя снаружи и горячего дыхания зобров внутри.
Хорёк, сонно позвал с лавки Меров, потирая слипшиеся веки. Ты, что ли? Никак южачка с простыней согнала?
Точно так, Меров, обманчиво-лениво потянулся я. Не спится мне, вот и пришёл Храпуна проведать.
Счастливый ты, зевнул взлохмаченный таборянин, но прикладываться на лавку не стал. Так уж и не спится, что ли?
Ни капельки, я настойчиво делал вид, что не понимаю, к чему он клонит.
Тогда, Меров поправил бороду, сплюснутую лавкой, айда сменишь меня, хорёк? Видит Пра-бог в долгу не останусь!
Я с минуту поколебался напускно.
Ай, бес с тобой! махнул я рукой. Но чтоб утром здесь был, лады?
Не обижу, обрадовался Меров и тут же кинулся хлопать меня по плечу. Славный ты малый!
«Прости, Меров, мысленно извинился я, и спи крепко».
Только-только таборянин хлопнул дверью, я наспех оседлал Храпуна и вернулся за Костой. Тёмными закоулками я провел её, укутанную в мой нарядный кунтуш и плащ, в самый низ Гуляй-града. Мы крались «как шелудивые мыши», ползли ужами и сливались с тенями. Не брезговали ни ржавыми лестницами, ни собачьими лазами. Коста держалась молодцом. Когда труба с огненной водой обожгла ей щиколотку, она только чуть-чуть всхлипнула и только.
Когда мы выберемся, тебе больше никогда не будет больно, серьёзно прошептал я, подсадив её в седло. И вновь поразился, какая она лёгкая и хрупкая. Как молодой колосок.
Я верю, Брегель, шепнула она в ответ. И почему-то печально улыбнулась.
Поднатужившись, я крутанул ворот. Брюхо Гуляй-града пронзительно заскрипело, и ветер ворвался в хлев через разверзшийся люк. Потянуло свежестью.
Я резво вскочил на спину Храпуну, тот засопел. Коста горячечно прижалась ко мне, обхватила намертво аккуратными тонкими руками.
Держись, бросил я ей. Путь неблизкий.
* * *
Половину дороги мы преодолели без происшествий. Гуляй-град так и спал, а дождь подчищал за нами следы. Осенние слёзы Глушоты мазали отпечатки копыт, прибивали к земле забористый запах Храпуна.
Когда тот самый сосняк растаял позади и мы пересекли тракт, Коста задрожала.
Замёрзла? спросил я, силясь перекричать дождь и топот.
Нет, голос, ставший родным, дрожал, просто не могу поверить, что это правда.
Верить рано, обрубил я, но тут же смягчился. Вот дойдём до реки, будет можно. Там до южаковой границы рукой подать.
Поскорей бы, она уткнулась лицом мне в спину. Погоди Слышишь?
Воздух рвался и шипел. Я посмотрел назад, и глаз мой нервически дёрнулся.
Старческая голова Гуляй-града изрыгала пламя, возвышаясь над лесом. Живой город медленно разворачивался в нашу сторону.
Он же нас не догонит? запереживала Коста. Не догонит же?!
Он не догонит, я прикусил губу, а вот они да.
В чаще затрубил боевой рожок. Затем другой, третий. Рёв чьего-то зобра донёсся из глуши, стократно отразившись от сосен.
Я пришпорил Храпуна, и он перешёл в галоп.
Только Глушота знала ответ, сколько мы так неслись. Без оглядки, без разбора. Кустарник царапал лицо, вода заливала глаза но то были мелочи. Коста, кажется, вся окаменела. Её объятия превратились в узкий пояс, бывший мне не по размеру.
Впереди зашумела вода, и не успел я смахнуть капель с век, как Храпун прыгнул.
Мелководная речка, только-только набиравшая силу, вспенилась и забурлила под плюснами зобра.
Но, взобравшись по крутому берегу, Храпун засипел. Он вымотался от бесконечного бега, и то было ясно. Нет, Храпун, только не сейчас, нужно лишь подождать.
Вновь загудели рожки уже совсем рядом. Меня пробрал озноб.
Смотри! белый палец Косты казался призрачным в ночной мгле. Огни!
Там, куда указывала Коста, светился лагерь южаков. Похожий на болотные кочки осоки, он будто сам собой вырос здесь, посреди просторного луга. Лагерные шатры даже в свете далёких факелов выглядели неоправданно пёстрыми.
Ау-у-у-у! что есть силы воскликнула Коста, и высокий девичий крик пронзил вязкий шум дождя. Помоги-и-ите!
Молчи, дура! рявкнул я. Мы как на ладони.
От лагеря отделилась кучка светлячков и стала скоро сокращать расстояние. Южаков десять, не меньше, мчались к нам на свежих ишаках.
Вблизи просвистел арбалетный бельт. Храпун опасливо замычал.
Не стреляйте! взвизгнула Коста, спрятавшись за меня. Я положил руку на кистень.
Южаки обступили нас, но сохраняли дистанцию. Такую, чтобы не достали зобровы рога.
Назовитесь! звучно потребовал один из них, с самым пухлым плюмажем. Другие всадники, с грустно поникшими перьями, наставили арбалеты.
Это я, Констансия! девчонка скинула плащ, порывисто спрыгнула наземь. Ноги её от долгой езды затекли, и она плюхнулась в самую грязь.
Коста
Панна Констансия! пухлый плюмаж поднял факел и остолбенел. Не верю своим глазам!
Я тоже! она разразилась плачем. Тоже!
Но как Откуда?! растерялся главный южак.
Потом, пан ротмистр, она с трудом поднялась, приткнулась к его стремени, всё ещё плача. Дайте своей панне забраться!
Ротмистр оживился и послушно подал девчонке руку. Та уселась позади него, обхватив руками.
Как доселе обхватила меня. Меня заколотило от нового, незнакомого чувства.
Должно быть, то была ревность.
Какого беса, только и нашёлся я.
Ротмистр взялся за ножны. Прочие южаки зашуршали арбалетами.
Панове, обратилась Коста к ним, дайте нам объясниться.
Южаки замерли в боевой готовности.
Что тут объяснять?! вспыхнул я. Живо пересядь обратно!