Всего за 529 руб. Купить полную версию
Приняли, сказал Саша, Геле дом остается. И тебе, живи долго.
Пусть все скажут! Вера отняла свою руку у пытающейся поднять ее Ксении.
Геле, мам.
Я за Ангелину!
И я!
Гелин дом, бесспорно.
Ну, раз это ваше решение, пусть так и будет. Соглашусь, устало сказала мать и позволила, наконец, перевести себя в спальню.
Геля помогла ей разоблачиться.
Мам, а если бы кто-то психанул и уехал, ты и правда собиралась упорно сидеть в кресле, смерти ждать? спросила Геля, складывая материнскую рубаху.
Да нет, разве кто-то уехал бы. Я знала будет мир. Сердце подсказало.
Геля сегодня тоже очень устала, но завтра она поговорит с матерью дом должен быть общим, всем поровну.
Мать не засыпала. Еще долго ей мешал уснуть самый приятный в мире звук: мирный гомон дружных детей, их смех, топот и бренчание посуды.
Хорошие у нас с тобой дети, Коля. Слава тебе, Господи! перекрестилась мать.
За окном тихо падал снег, хотелось стать молодой, натянуть валенки и побежать по этому хрустящему насту, наполняясь свежестью и новым счастьем. Душа была легка.
И сегодня, и в следующие ночи Вере уже не снились эти самые страшные для матери сны. Но ночей оставалось не так уж и много. Однажды утром она, собрав последние силы, подошла к окну, открыла форточку, села на стоящий под ней стул и, вдыхая свежесть зимнего декабрьского утра, умерла. Тихо и мирно, с улыбкой на лице.
Ушла Вера без завещания. Геля была против того, чтобы дом оставался ей, и Вера не стала спорить. Материнское сердце уже подсказывало, как все случится. И предчувствия оправдались. Все дети от своей доли наследства отказались в пользу старшей сестры. Люба с Михаилом планировали начать возведение пристройки весной. И уже их внуки и внуки братьев и сестер наполняли дом жизнью.
Последнее свое дело мать завершила.
Через тепло ее дыхания
Денис стоял на остановке, ожидая хоть какой-нибудь транспорт, двигающийся в направлении его дома. Наконец-то их отпустили. До Нового года оставалось три дня.
Но сейчас не сам Новый год, и маячащая на горизонте сессия занимала все мысли. А еще сильнее тревожил диплом В рюкзаке Дениса было больше конспектов, чем вещей.
Автобус задерживался. До села Дениса три часа езды. Он бы сел уже в любой автобус, даже с пересадкой, только бы двигаться в направлении маминого тепла, а не стоять тут на пронизываемой ветром остановке.
Я до Верюгино. Надо кому?
Остановилась попутка. Денис заглянул.
Мне до Малашевки, подбросите? А сколько?
Залезай, договоримся.
Денис бросил рюкзак на заднее сиденье, увидел там же что-то меховое, аккуратно завернутое в целлофан, но решил не думать, что это. Просто с радостью сел рядом с водителем в теплый уютный салон дорогого авто. Очень замерз.
Я не ради денег, а так. Не люблю один ездить, дорога неблизкая, сказал, прибавляя тепло печи, водитель респектабельный мужчина лет пятидесяти. Оплатишь беседой.
Он посмотрел на Дениса и улыбнулся.
Куда едешь?
Домой, к родителям на праздники. Я из Малашевки. А учусь в городе. Вот к ним на каникулы, потом сессия.
Готовиться будешь после праздников?
Ага, надо
А дальше пошел рассказ о зловредности преподов, о том, как напрягают они несчастных студентов, как трудно стало сейчас на сессиях таким вот простым безденежным пацанам.
На выезде из города их остановили на посту сотрудники ГИБДД. Гаишник взял документы водителя и неожиданно вскинул руку в армейском приветствии, а потом стоял по стойке смирно, пока машина не отъехала.
Вы военный, что ли? оглядываясь на странного гаишника, спросил Денис.
Ну да, в некотором роде, как-то неопределенно ответил хозяин автомобиля.
А вы к кому едете? спросил Денис.
О себе парень уже много наболтал, а вот о водителе до сих пор ничего не знал.
Я? вопросом на вопрос ответил мужчина. И замолчал.
Денису показалось, что он задумался, или, может, просто сосредоточился на дороге. Ветер к вечеру усилился, трассу заметало, пригоршни колючего снега били по стеклу.
Но вскоре водитель заговорил.
А я, наверное, к себе еду, в детство. Я вырос в Верюгине, но давно уже из моих там никого нет. Родителей я в город перевез, да и умерли они, я ведь поздний ребенок.
Так к кому же едете? К родне?
И родни там нет. А еду я к учительнице своей первой. Только она об этом не знает.
Это ей? Денис показал на большой сверток сзади.
Водитель кивнул.
Денис замолчал. Он почувствовал, что после этого вопроса мужчина погрузился в свои мысли, на его лбу даже появилась складка.
Запорошенный снегом лес мелькал за окном, и выглядело это так, как будто кто-то показывал сказочный фильм. Казалось, машина выехала из реальности и оказалась в необычайно философском месте, где нет ни времени, ни пространства. Наконец водитель заговорил, изливая то, что копилось в его душе долго и требовало слушателя; то, что озвучить было нужно хотя бы для того, чтобы ответить на свои же вопросы.
В голове Дениса рассказ этот слился со сказочным заоконьем.
В Верюгине школы никогда не открывали, и до сих пор ее нет. Детей обучали в соседнем селе в Артемьево. Идти надо было километров семь, школьных автобусов тогда не было.
Зимой прямо в одном из кабинетов школы для таких, как Сергей (оказалось, это имя водителя), оборудовали спальные места. Получалось что-то вроде интерната. Домой дети возвращались только на выходные.
До школы их водила Лидия Ивановна молодая учительница. Собирала в Верюгине, потому что сама жила в этом селе, и вела. А было детей всего трое, да и то поначалу потом осталось только двое.
Она и сейчас стоит перед моими глазами как живая. Девчонка совсем. Наверное, мы ее любили за человечность, за добрые помыслы, но сказать об этом не умели. Воспитаны были в какой-то ненужной мальчишеской суровости. Она нам обещала, что жизнь будет у нас другая, давала надежду и учила мечтать. Говорила, что скоро на месте нашей деревянной школы-барака построят новую, светлую, с большими окнами. Мы верили, а как не верить? Но почему-то смеялись.
В пятницу ближе к вечеру Лидия Ивановна вела детей домой. Однажды, провожая их, уборщица школы баба Варя отдала юной учительнице свою теплую пуховую шаль. Завязала, как ребенку: крест-накрест и за спину.
Дивуюсь я на тебя, девка. Кости курячьи, а одежа тоньше кожи. Эдак-то и настудить себя не долго. А ну-тка, надень!
Пальто у Лидии Ивановны, и правда, было хиленькое. Серое, тоненькое, с обветшалым искусственным воротником, который она всегда поднимала на ветру. Такой учительница и осталась у Сергея в памяти обвязанная пуховой шалью, в сером пальто, с тоненькими ножками и в больших валенках.
А еще Сергей помнил, как однажды в пути из школы, когда он и Лидия Ивановна были только вдвоем, они попали в ужасную метель. Ветер бесновался, захлебывался в лесных дебрях, а потом внезапно накидывался на путников и швырял в их лица пригоршни колючего снега.
Лидия Ивановна поставила свой тяжелый портфель с тетрадками прямо в сугроб. Сняла с себя пуховую шаль и закутала ею Сергея, как малыша: крест накрест и за спину. После стащила свои большие варежки и натянула их на ручонки Сережи (в этот день он где-то потерял свои).
Прикрываясь портфелем от хлещущего по лицу ветра, она тянула мальчика за собой.
А я вот думаю: как же продувал ее тогда насквозь этот ветер, ее хилое пальтишко, ее тонкий платок, сморщенные на коленях рейтузы! И зачем ей надо было вот так, во вред своему здоровью, заботиться о совершенно чужом ребенке?
Даже хорошим школьником я не был, учился так себе, хулиганил. В общем, обычный пацан. Да и дом свой Лидия Ивановна пропускала, когда меня провожала и, только отведя меня, возвращалась через все село.
В тот день, когда была страшная метель, Лидия Ивановна меня проводила до самой калитки. И прежде чем отпустить, сняла с моих рук свои варежки, забрала шаль, подышала на мои красные от мороза пальцы и еще дала какие-то советы на выходные. Хотя ее саму дрожь била.