Всего за 299 руб. Купить полную версию
Ты как вообще сыр режешь? Зачем такие толстые куски? Тебе показать, как правильно? Он взял сырорезку и отрезал ломтик. Вот так. Видишь, получилось тонко, ничего сложного.
Да. Я отвернулся.
И еще кое-что, добавил он.
Я снова повернулся к нему.
Когда тут ешь, не оставляй за собой крошек. Я не собираюсь за тобой убирать.
Ясно. Я пошел в ванную.
Я готов был расплакаться, поэтому ополоснул лицо холодной водой, вытерся, вернулся в гостиную и снова открыл «Голод», прислушиваясь, как Ингве ест, прибирается и идет в спальню. Вскоре все стихло, и я понял, что он спит.
* * *
Нечто подобное случилось и на следующий день оказывается, я, приняв душ, не вытер за собой пол в ванной, и из-за этого Ингве рассердился. К тому же он стал разговаривать со мной командным тоном, словно старший по званию. Я ничего не говорил, опускал голову и повиновался, однако внутри у меня все кипело. Позже, когда мы, съездив в магазин, вышли из машины и я якобы чересчур сильно хлопнул дверцей ну какого хрена ты так грохаешь, поосторожнее нельзя, это не моя машина, я взорвался.
Хватит мне указывать, ясно тебе?! заорал я. Задолбал! Тюкаешь меня, как сопляка! Только и делаешь, что одергиваешь!
По-прежнему сжимая в руках ключи от машины, он взглянул на меня.
Ясно тебе? На глаза мне навернулись слезы.
Этого больше не повторится, пообещал он.
Этого и правда больше не повторилось.
* * *
Мы несколько раз выбирались из дома по вечерам, и неизменно происходило одно и то же: Ингве встречал знакомых и, представляя меня, говорил, что я его брат и буду учиться в Академии писательского мастерства. Это давало мне преимущество, наделяло неким статусом, так что ничего не требовалось доказывать, но в то же время усложняло дело, все время приходилось дотягиваться до пожалованного мне статуса. Говорить то, что полагается начинающему писателю, то, что им даже не приходило в голову. Однако на самом деле все обстояло иначе. Все это приходило им в голову, они имели мнение обо всем, знали больше моего, причем настолько, что со временем я понял: все, о чем я говорю и думаю, они успели не только передумать задолго до меня, но и оставить позади.
А вот пить в компании Ингве было приятно. Несколько раз по пол-литра пива и нас наполняла теплота: все, что днем разделяло нас, все более тягостное молчание, подступающее раздражение, то, как мы внезапно теряли точки соприкосновения, хоть их и было немало, все это тонуло в теплоте, и, объятые ею, мы смотрели друг на друга, зная, кто мы такие. Полупьяные, шагали мы по городу, поднимались в квартиру, ничего опасного не существовало, в том числе и молчания, фонари вокруг отражались в блестящем асфальте, мимо проносились темные такси, проходили одинокие мужчины, или женщины, или парни вроде нас, и я смотрел на Ингве тот, как и я, шагал, сильно ссутулившись, и спрашивал, как ты без Кристин-то, полегче стало? А он смотрел на меня и отвечал, что нет, легче никогда не станет. С ней никто не сравнится.
Моросящий дождь, ползущие над нами тучи, подсвеченные снизу городскими огнями, серьезное лицо Ингве. Резкий запах выхлопных газов, который, как я понял, вечно висел над Данмаркспласс. Мопед с двумя подростками остановился на светофоре, парень за рулем уперся ногами в асфальт, девушка-пассажирка крепко обхватила водителя.
Помнишь, Стина меня бросила? спросил я.
Ну вроде, ответил он.
Ты тогда поставил для меня The Aller Værste!. «Все, все проходит, все однажды пройдет».
Он посмотрел на меня и улыбнулся:
Правда?
Я кивнул:
То же самое можно сейчас сказать и про тебя. Все однажды пройдет. И ты так же влюбишься в кого-нибудь еще.
Сколько тебе тогда было? Лет двенадцать? Это совсем другое. Кристин любовь всей моей жизни. А жизнь у меня одна.
На это я промолчал. Поднявшись на холм с другой стороны верфей, мы завернули налево за массивное здание из красного кирпича, явно школу.
Но от этого есть и польза, проговорил он. Теперь, когда до других девчонок мне дела нет, они вдруг прямо загорелись. Мне на них плевать, а они вешаются.
Ага, оно всегда так, подтвердил я, у меня проблема в том, что мне-то на них не плевать. Вот, например, Ингвиль. Допустим, мы встретимся, я перенервничаю и не смогу выдавить ни слова. Она решит, что я такой по жизни, и у нас ничего не выйдет.
Да ладно, утешил меня Ингве, все будет хорошо. Она же тебя знает. Вы всю весну и лето переписывались.
Так то письма, сказал я, в них можно кем хочешь притвориться. Посидеть, подумать и напридумывать кучу всякого. А встречусь с ней в жизни и ничего не получится.
Ингве фыркнул:
Не бери в голову, и все будет хорошо. Она чувствует то же самое.
Думаешь?
Ясное дело! Возьмите с ней по пиву и расслабьтесь. Все устроится. Он вытащил из кармана ключ, сложил зонт и поднялся по маленькому, мокрому и скользкому от дождя крыльцу. Стоя у него за спиной, я ждал, пока он отопрет дверь.
Пропустим перед сном по бокалу винца? предложил он.
Я кивнул.
* * *
Всю неделю во мне росло нетерпение, я делался все более беспокойным ощущение, прежде мне незнакомое. Я хотел, чтобы все началось побыстрее, всерьез. И ждал, когда у меня появится что-то собственное, когда я перестану в каждом своем действии зависеть от Ингве. Я уже занял у него сотню-другую крон, и до стипендии не миновать занять еще пару. По глупости, уезжая из Хофьорда, я оставил свой новый адрес, то есть адрес Ингве, поэтому, когда я приехал, меня уже ждали счета один за электричество, а другой из магазина, где я купил стереосистему. Причем последний счет выглядел серьезно: если я не оплачу его и на этот раз, магазин примет меры в установленном законом порядке.
Была бы хоть стереосистема хорошая, я бы смирился. Но покупка оказалась из рук вон. У Ингве был усилитель NAD и две маленькие, но хорошие колонки JBL, Ула собрал отличный проигрыватель, купив комплектующие по отдельности, вот это, я понимаю, вещь, а не дебильная стереоустановка «Хитачи».
Вскоре я получил на руки двадцать с лишним тысяч.
Я раздумывал, не купить ли порножурнал. Сейчас я живу в большом городе, никого тут не знаю, здесь всего и надо, что снять журнал с полки, положить на прилавок, расплатиться, убрать журнал в пакет и отнести домой. Но у меня не получалось, иной раз я заглядывал в табачный магазинчик неподалеку, посматривал на грудастых блондинок на обложках, и от одного вида их кожи, отпечатанной на глянцевой бумаге, у меня перехватывало горло. Но на прилавок я клал разве что газету и пачку табаку, а такой журнал не купил ни разу. Во многом оттого, что я жил у Ингве и мне казалось непорядочным что-то от него прятать, но еще и потому, что я не решался посмотреть в глаза продавцу, когда положу перед ним покупку.
Я решил с этим погодить.
Настал день переезда, мы с Ингве перенесли из подвала в машину мои хофьордские пожитки восемь коробок, полностью загородивших обзор сзади, когда Ингве осторожнее обычного съехал с обочины и мы двинулись вниз.
Если ты сейчас резко затормозишь, то сломаешь мне шею, предупредил я, потому что коробки стояли прямо за мной.
Постараюсь не тормозить, сказал он, но не обещаю.
Погода впервые за несколько дней наладилась. Нависшие над городом плотные облака стали серовато-белыми, свет вокруг был мягким и рассеянным, он ничего не скрывал и ничего не приукрашивал, скорее позволял всему существующему предстать в своем истинном виде. Серо-черный потрескавшийся асфальт, зеленые и желтые каменные стены, потускневшие от выхлопных газов и пыли, серо-зеленые деревья, блестящая сероватая вода в бухте у верфи. По мере того как мы поднимались в гору с саннвикенской стороны, застроенной преимущественно деревянными домами, цвета делались насыщеннее и глянцевая краска поблескивала в пасмурном свете.