Всего за 529 руб. Купить полную версию
Первого человека я убил как бы случайно. У меня сломалась машина. Я хотел уехать, но трансмиссия[5] не работала. Мне нужно было найти квартиру. Мать не пустила меня к себе на Рождество. Раньше она всегда приглашала меня на Рождество: мы ужинали, разговаривали с ней, с бабушкой и сестрой. А в этом году не разрешила мне приходить, я разозлился, выстрелил из машины и кого-то убил. Во второй раз люди получили много денег, и я им завидовал. За мной наблюдали, и я убил эту женщину забрал у нее кровь. Я пошел к другому дому, зашел, там была целая семья. Я застрелил всю семью. Кто-то увидел меня там. Я заметил эту девушку. Она вызвала полицию, но полицейские не смогли поймать меня. Это была подружка Курта Сильвы он разбился на мотоцикле, как и пара других моих друзей, и я подумал, что его убил синдикат, что он работал на мафию, торговал наркотиками. Подружка Курта вспомнила про него, и я попытался получить какие-то сведения. Она сказала, что вышла замуж за кого-то другого и не хочет говорить со мной. Весь синдикат зарабатывал деньги, заставляя мою мать травить меня. Я знаю, кто они, и, надеюсь, смогу довести дело до суда, если сложить все детали вместе.
Судебное разбирательство шло в начале 1979 года, и 6 мая 1979 года репортер Sacramento Bee Айрис Янг следующим образом описывала сидящего в зале суда Чейза: «Обвиняемый невзрачный, лишенный всякого интереса человек. Хмурый, со всклокоченными каштановыми волосами, со впавшими тусклыми глазами, худой, можно сказать, что от него остались одни кости. Все четыре с половиной месяца Ричард Трентон Чейз, которому через пару недель должно исполниться 29 лет, просидел на стуле, играя лежащими перед ним бумагами или отсутствующим взглядом рассматривая люминесцентные лампы в зале суда».
Судебное разбирательство проходило только потому, что сторона обвинения упорно настаивала на смертной казни, согласно недавно принятому закону штата Калифорния[6]. Защита утверждала, что Чейз психически нездоров и недееспособен, чтобы предстать перед судом, но обвинение заявляло, что Чейз демонстрировал «значительную проницательность» в момент совершения преступлений и, следовательно, должен нести ответственность за свои поступки. Его обвинили в шести убийствах первой степени Терри Уоллин, трех человек в доме Майрот, младенца и Эмброуза Гриффина. Присяжные совещались лишь пару часов, прежде чем признали его виновным по всем обвинениям. Судья отправил Чейза в отделение для смертников в тюрьме Сан-Квентин, где тот должен был дожидаться казни на электрическом стуле.
Я не согласился с таким вердиктом и с такой формулировкой. Решение было объявлено примерно в то же время, когда и решение по делу бывшего служащего городского совета Дэна Уайта[7], застрелившего мэра Москоне[8] и Харви Милка[9]. Уайт утверждал, что его психическое здоровье было нарушено в результате употребления нездорового продукта «Twinkies»[10]; его признали частично недееспособным и отправили в психиатрическую клинику вместо вынесения смертного приговора. Ричарда Чейза же, который был определенно психически больным и который должен был провести остаток жизни в психиатрическом заведении, приговорили к казни на электрическом стуле.
В 1979 году, пока Чейз находился в отделении для смертников Сан-Квентина, мы с Джоном Конвеем посетили его. Конвей был представителем ФБР в Калифорнии по связям с тюрьмами чрезвычайно обаятельным, симпатичным и компанейским человеком, умевшим легко располагать к себе заключенных. Встречу с Чейзом я считаю одним из самых необычных событий в моей жизни. С того мгновения, как мы переступили порог тюрьмы, и до комнаты, в которой мы должны были провести интервью, за нами постоянно хлопали дверями очень подавляющее и пугающее впечатление. До этого мне пришлось побывать в разных тюрьмах, но эта показалась мне самой мрачной; у меня было такое чувство, будто обратного пути отсюда нет. Впрочем, Конвей пребывал в более невозмутимом настроении.
Мы воспользовались несколькими лифтами, и последний довез нас до отделения смертников. Из камер доносились странные шумы, стоны и другие почти нечеловеческие звуки. Мы уселись в комнате, ожидая Чейза, и услышали, как он идет по коридору. На ногах у него были позвякивающие кандалы, и мне на ум тут же пришел образ духа Марли из «Рождественской песни» Диккенса. Помимо кандалов на руках были наручники с пропущенным через них так называемым поясом безопасности. Ему оставалось лишь едва передвигать ногами.
Внешность его стала для меня очередным потрясением. Это был тощий, неопрятного вида молодой человек с длинными темными волосами, но глаза его впечатляли. Я никогда не забуду их. Они походили на глаза акулы из фильма «Челюсти». Никаких зрачков, просто черные пятна. Эти злобные глаза преследовали меня еще долго после интервью. У меня возникло такое ощущение, что он смотрит сквозь меня, не обращая внимания, лишь по случайности упираясь взглядом. Он не демонстрировал никаких признаков агрессивности, просто спокойно сидел. В руках у него был пластиковый стаканчик, о котором он сначала ничего не говорил.
Поскольку его уже осудили и он ожидал казни, мне не пришлось проходить через романтическое вступление, типичное для моего первого интервью с убийцей. Обычно я стараюсь показать опрашиваемому, что мне стоит доверять, что со мной можно разговаривать свободно. Беседа с Чейзом далась нам относительно легко, учитывая его психологическое состояние. Он признался в убийствах, но сказал, что совершал их ради спасения своей жизни. Сообщил о намерении подать апелляцию на том основании, что ему грозила смерть и что он лишал людей жизни для получения столь необходимой ему крови. Угрозу для его жизни представляло отравление через мыльницу.
Когда я сказал, что ничего не знаю про мыльницу, он просветил меня. У каждого же есть мыльница, пояснил он.
Если поднять мыло и его нижняя поверхность сухая, то с вами все в порядке, а если она липкая, то вас отравили.
Я спросил, в чем выражается действие яда, и он ответил, что яд превращает кровь в порошок и этот порошок разъедает тело изнутри, лишая его энергии и сил.
Читателям объяснения Чейза могут показаться смехотворными и нелепыми. Но в тот момент, когда он мне объяснял все это, я должен был реагировать соответствующим образом. Мне нельзя было показывать своего возмущения или изумления, мне нужно было принимать все эти объяснения как данность, как иллюстрацию рассуждения убийцы. Согласно правилам, в таких случаях нельзя комментировать фантазии и своими комментариями разубеждать или убеждать заключенного в своей правоте. Поэтому я не мог сказать: «Так не бывает», потому что это ничем бы не помогло. Не мог и сказать: «О да, я знаю людей, которых тоже отравили через мыло». Я просто выслушал его объяснения и не стал их оспаривать.
Того же принципа я придерживался, когда он начал рассказывать мне о том, что родился в еврейской семье что, как известно, было неправдой и что всю его жизнь преследовали нацисты за то, что у него на лбу звезда Давида, которую он поспешил мне продемонстрировать. На это я мог возразить: «Чепуха!» или, напротив, ответить: «Ого, какая красивая, вот бы мне такую». Но ни один из таких ответов не помог бы мне в общении. Я не видел никакой звезды Давида, но подумал, что упоминание о ней может быть ловушкой со стороны Чейза проверкой, насколько я готов ему подыгрывать. Возможно, он специально обманывал меня, будучи уверенным в том, что звезда у него на руке или на груди, и хотел понять, что мне известно о нем. В данном случае я просто сказал Чейзу, что забыл взять с собой очки, что освещение тут не очень хорошее, поэтому я не вижу родимого пятна, но верю ему. Он сказал, что нацисты связаны с НЛО, которые постоянно зависают над Землей, и они телепатически приказывали ему убивать, чтобы восполнить запас крови. В конце своих рассуждений он подвел итог: «Итак, теперь вы ясно понимаете, мистер Ресслер, что эти убийства были ради самообороны».