Всего за 124.9 руб. Купить полную версию
А еще автомобили. У каждого жителя США, достигшего совершеннолетия, а то и раньше, должен был быть свой автомобиль. Возле дома моей принимающей семьи было кладбище заброшенных машин. Несколько десятков фордов, бьюиков и шевроле безмятежно ржавели в лесной чаще полагаю, что это было место спонтанной свалки у местных реднеков, которым было лень утилизировать автомобили. А может, это когда-то владелец этой земли так зарабатывал, предоставляя место для захоронения авто. Но, судя по радиоприемнику, который я извлек из одной такой машинки, следуя своему интересу к запчастям, он был произведен где-то в восьмидесятых. То есть, лежал под открытым небом не так уж давно. Даже если у подрастающего поколения американцев не было своего автомобиля, они могли брать уроки вождения и даже получать права уже в школе, достигнув шестнадцатилетнего возраста.
Помню, как младший сын моей первой принимающей семьи купил себе первый автомобиль. Это был Форд Мустанг выпуска где-то 1980-го года, стоивший ровно тысячу долларов. Столько же, сколько новый компьютер Dell. Несмотря на почтенный возраст, машина была в очень хорошем состоянии автоматическая коробка передач работала как часы, а красная кожа салона выглядела пусть и не ново, но вполне сносно. О том, что максима «у каждого американца должен быть свой автомобиль» применима лишь к малонаселенной местности и работает отнюдь не везде, я, конечно же не знал. Да и откуда мне, выросшему в городе, знать, что в советских деревнях пацаны, бывало, начинали водить трактор или мотоцикл раньше, чем бросали курить. А курить они бросали в одиннадцать. Шутка.
Вообще, та Америка, которую мы застали в середине 90-х, была максимальна близка к тому, что можно было бы назвать «американской мечтой»: собственный одно- или двухэтажный дом, расположенный в живописном пригороде, максимум в получасе езды от места работы. Причем работать или предпринимать достаточно было одному из членов семьи. Пока один из взрослых зарабатывает на содержание семьи, второй (чаще всего вторая) занимается воспитанием детей, общественной или церковной деятельностью. Та самая традиционная модель семьи, построенная на христианских ценностях, которые сначала вышли из моды у либералов, а потом были провозглашены консервативными и, следовательно, вредными для «светлого общества будущего». Нельзя сказать, что США показались мне тогда сказкой, но контраст с нищетой и разрухой в нашем отечестве был огромным.
Мой путь домой из этой американской мечты лежал через родное село моей мамы в Оренбургской области. Мама встретила меня в Шереметьево, и, спустя сутки в поезде, я оказался в самом разгаре сельскохозяйственных хлопот. Копаясь по колено в черноземе и помогая родне моей мамы по хозяйству а хозяйство в южных краях никогда не бывает маленьким, я был занят с утра и до вечера. У меня не было времени рефлексировать и сожалеть, зато было время избавиться от акцента когда тебе пятнадцать и ты дольше полутора месяцев говоришь на другом языке, ты поневоле начинаешь думать на английском. Я настолько ассимилировался, что когда я летел обратно рейсом «Дельта Эйрлайнз», меня спросила стюардесса: «А куда вы летите в России?» и очень удивилась моему ответу «домой». Поэтому, когда я переключился обратно на русский язык, некоторое время я говорил с акцентом.
От акцента я избавился довольно быстро. А вот от привычки улыбаться нет. Еще долгое время после возвращения в Россию моя физиономия то и дело растягивалась в широченной «американской» улыбке от уха до уха. Но в тот осенний день, когда мы хоронили Колю, мне было не до улыбок. Горло сдавило ощущение не страха, скорее, непонимания. В голове крутились вопросы: «Как же так?», «Почему?», ответа на которые нам уже не суждено получить никогда. Нам говорили, что по приезду из США Коля ездил пообщаться с отцом, которого не видел уже много лет. Это неудивительно, ведь после развода его родители разбежались по разным концам нашей огромной страны: мама осталась в Архангельске, папа уехал на Дальний Восток. Рискну предположить, что у Коли было достаточно времени порефлексировать на тему отличий реалий пост-советской жизни от американской мечты. Настолько много, что он решил уйти из неё. Вскоре за Колей ушла и его мама.
Говорят, Коля не был единственным, кто не выдержал культурного шока и свел счеты с жизнью. Правильнее, конечно, было бы назвать это явление «культурно-потребительским шоком», потому что тогда, в девяностых, пропасть между потребительским рынком развитых капиталистических стран и пост-советской разрухой, на мой взгляд, играла большую роль, чем собственно разрыв между культурами. Рискну предположить, что в чистом виде культурный шок испытывали уже школьники, возвращавшиеся в страну в конце 2000-х. На нашу же долю выпало слишком много шоковых событий, пережить которые удалось не всем. Точной статистики жертв культурного шока не было: в то время надзор за деятельностью иностранных организаций не велся, а учителя и родители были рады открывшейся русским детям возможности посмотреть на мир. Осознание того, что за каждую возможность придется платить, пришло намного позже. Конечно же, условия участия и порядок отбора были впоследствии адаптированы должен отметить, что сотрудники Американских советов по международному образованию, с которыми мне довелось общаться впоследствии, восприняли историю Коли и других ребят, не выдержавших испытания возвращением, как свою собственную трагедию. Методика отбора совершенствовалась, усиливался контроль за деятельностью Американских советов, вместе с остальными НКО, пока их не начали закрывать после 2014-го года. Но тому были совсем другие причины, и к ним мы обязательно вернемся.
Уроки патриотизма
И пусть остаться здесь сложней, чем уйти,
Я все же верю, что мне повезет.
А.Крупнов
Новость о том, что с 1 сентября 2022 года в России вводится новый урок, целью которого является патриотическое воспитание школьников, многими родителями было воспринято, как минимум, неоднозначно. Рожденные в СССР помнят такую вещь как политинформация и начальная военная подготовка, которую после перестройки из школьной программы сначала изъяли, а потом вернули в усеченном (по крайней мере, в ряде школ) варианте под названием «Основы безопасности и жизнедеятельности». И если против ОБЖ, в целом, протестов было не так уж и много, то новый урок, названный «Разговоры о важном» вызвал в памяти не самые приятные ассоциации с «промывкой мозгов».
А мозги нам в советское время промывали весьма эффективно. Из своих детских лет я вынес воспоминание, что каждый раз засыпал с мыслью «как же здорово, что я живу в самой лучшей стране на земле!» Рискну предположить, что многие люди, родившиеся и выросшие в СССР, узнавали в ходе своего взросления, что страна-то у нас отнюдь была не самой лучшей. Нашему же поколению пришлось испытать этот слом стереотипов в двойном масштабе, потому что наше взросление пришлось на период распада отечественной пропагандистской машины. Часть людей «подсела» на наркотик криминальных хроник (и, надо сказать, «сидит» на нем до сих пор), а еще часть, которой хотелось доброго и светлого стала легкой добычей проповедников разных мастей, массово хлынувших в страну в тот момент, когда недобитая в советское время православная церковь только-только начинала робкие попытки встроиться в новую властную вертикаль.
Про массу проповедников увы, это не фигура речи. Когда я учился на первом курсе, я из любопытства даже сходил на пару собраний христиан корейского происхождения, регулярно навещавших кампус Московского университета. Мне было интересно, будут ли они хоть отдаленно похожи на общину христиан-баптистов, которую мне удалось застать во время моей стажировки в США. После нескольких посещений ощущения «своего» в этой тусовке говоривших исключительно по-английски корейцев так, увы, и не возникло. В отличие от баптистской общины, облекавшей молодежь своей заботой не только во время проповеди и занятий в воскресной школе, но и присутствовавшей в жизни ребят на радио, в интервью светским СМИ и на спортивных мероприятиях, корейские христиане не стали нам так же близки. И хотя говорить с ними по-английски было полезно с точки зрения прокачки языкового навыка, с изучением русского у многих из них не заладилось, и это не способствовало налаживанию взаимопонимания.