Всего за 200 руб. Купить полную версию
Поженились родители в 1920 году. Так уж получилось, что отчий дом папы и все его родственники оказались на русской стороне, а мы жили в мамином доме на польской. Порядок на границе был очень строгий, и те, кого ловили пограничники, отправлялись в тюрьму. Граница разделила семьи многих людей, отрезала друг от друга близких родственников: не увидеться, не поговорить, не обнять. Младший брат отца Виктор в те годы был подростком и бегал туда-сюда, из России в Польшу, лесными тропами. Ничего не боялся, как, наверное, и все дети на свете. Однажды его поймали польские пограничники, допросили, он им всё как есть без утайки рассказал. Его пожалели и привели в наш дом, к брату. Папе наказали, чтобы не отпускал его назад в Россию, потому как если поймают русские, то его не простят и посадят в тюрьму. Так и получилось. Витя тихо ушёл ночью, пока все спали, его задержали чекисты и объявили польским шпионом. В этот же день арестовали среднего брата отца Бронислава, он был женат и имел двоих детей. За связь с бело-поляками братьев осудили на пять лет, а жене Бронислава сказали, что она будет вскоре тоже арестована, и с кем останутся её дети неизвестно. В общем, запугали её до того, что ей пришлось быстро развестись и выйти замуж за первого встречного забулдыгу, чтобы поменять фамилию. Такие нравы были тогда, ужасное время. Сгоряча наломали дров на пустом месте, а в итоге столько поломанных судеб.
дядя Витя с супругой
Много позже дядя Витя писал нам откуда-то с юга Белоруссии, прислал фотокарточку, где он вместе с женой, но мы с ним так никогда и не встретились. Дядю Бронислава я увидела только в 1963 году, и то произошло это благодаря тому, что его старшая дочь нашла нас в Казахстане, где она тоже жила с семьёй. Она искала своего папу всю жизнь и нашла его в Караганде, где тот остался после отбытия тюремного срока, потому, что узнал возвращаться ему не к кому. Завёл другую семью и народил ещё троих дочерей.
ДЕТСТВО
По вечерам в доме коптила керосиновая лампа, она давала хоть какой-то свет, но когда керосина не было, мы зажигали какой-нибудь фитилёк или лучину, всё ж веселее, чем сидеть в кромешной тьме. Жили только за счёт своей земли и хозяйства: что посадили, да что уродилось. Взрослое население в своём большинстве было неграмотное, многие даже букв не знали. Но дети в школу ходили, она была в километре от нас, в ней учили до четвёртого класса. А вот десятилетка была на территории железнодорожного посёлка станции Зябки, что за пять километров от нашего хутора через лес, в неё ходил мой старший брат Миша.
Хованские, слева направо: на руках у матери Нина, далее Груня, над Груней Миша, Костя, папа. (1935г.)
По тем временам мои родители считались очень даже грамотными людьми: у мамы было два класса образования, а у отца три. Несмотря на это, отец много чего знал и умел, он сам делал чертежи будущих построек и ставил любые дома от фундамента до самой крыши, выполнял внутреннюю отделку помещений. Когда один справиться не мог, брал подсобных рабочих и по совести делил с ними заработок, поэтому его уважали по всей округе. Стройкой папа занимался только в летний период, а зимой он вытачивал детали для прялок на сделанной своими руками токарне по дереву. За неделю он мастерил по три прялки, но не возил продавать на рынок, их сразу же раскупали у нас на дому сельчане. Мама занималась собранным урожаем, пряла нити, ткала холсты. Поэтому, можно сказать, мы жили хорошо.
На праздники родители всегда и везде меня таскали с собой, даже мои старшие Груня и Костя завидовали и нередко упрекали меня, что папа и Миша больше любят меня, чем их. При поляках всё покупалось в частных лавках, которые в основном держали евреи, там можно было купить любую мелочь, типа иголок, ленты на косички, шнурков, ну и конечно, материал любой мануфактуры и обувь. Казалось, всё так и будет, но настал 1939 год. Как сегодня помню, был солнечный день, папа работал в поле, что-то сеял, старшие учились в школе, а я помогала маме на кухне. Она положила в чашки еду, завязала их в салфетку и подала мне, чтобы отнести в поле отцу. Сказала: «Иди по дорожке, никуда не сворачивай, пройдешь мимо соседней усадьбы, там за маленьким лесочком увидишь поле, найдёшь папу, отдай ему обед и сразу иди домой». Как только я вошла в лесок, то услышала громкий треск сучьев. Испугалась. На меня бежали люди, много людей и все они были в белой одежде. Я застыла как вкопанная, они смотрели на меня и на мой узелок, наверно, голодные были. Если бы хоть кто-то из них протянул ко мне руку, я бы отдала этот узел даже не раздумывая, но они очень спешно, почти бегом удалялись от меня, не проронив ни одного слова.
Шок от увиденного прошёл через пару минут, я выбежала из леса и сразу увидела папу. Он понял, что я была чем-то напугана. Выслушав меня, он быстро перекусил и провёл меня до соседней усадьбы, а там мне до дома было уже рукой подать.
В конце концов выяснилось, что советские войска перешли польскую границу, причём без единого выстрела, и освободили всю территорию прежней Белоруссии, а белые одежды это было исподнее бельё, в котором польские вояки утекали от русских солдат. Вскоре Белоруссия полностью присоединилась к Союзу советских республик.
ВОЙНА
После воссоединения мы узнали, что в России уже действуют колхозы, единоличники ушли в прошлое, были забыты разделительные межи на полях, все работали дружно и сообща. Вместо лавок были магазины, в которых что пожелаешь можно было купить. Поначалу с полок гребли всё подряд, было весело и радостно. Правда, взрослые опасались колхозов, боялись, что у них заберут лошадей и другую скотину, но этого не произошло.
Все говорили о войне с немцами. Они стояли железной армадой на западных рубежах нашей Родины и постоянно провоцировали советских солдат, а наши старались не реагировать, проводили маневры, разбирали и чистили оружие. С газетных полос передавали слова Сталина: «Никого не слушайте, я подписал с Гитлером пакт о ненападении», но 22-го июня 1941 года фашисты ринулись всей своей мощью на СССР. Небо было чёрным от самолётов, которые бомбили всё подряд, за ними широким фронтом мчались немецкие танки, боевые машины и мотоциклы. Наши отступали, и у мирного населения началась паника, было очень страшно. Я помню, как в один из дней недалеко от нашего дома остановились на привал солдаты. Старшая сестра отправила меня на пруд полоскать тряпку, мы только что помыли в доме пол. Пока я шла, на деревню налетели немецкие самолёты и стали бомбить. Я видела, как надо мной на бреющем полёте летел фашист. Кабина была откинута назад, там сидели двое фрицев. Возле моих ног засвистели пули, вздыбился песок, а сквозь гул самолёта я услышала хохот лётчиков. Они пролетели дальше над деревьями, поднялись выше и улетели. Испуганная, я прибежала домой и всё рассказала. Мой брат Костя побежал к пруду и нашёл несколько пуль в песке, а на дороге наши подбирали раненых солдат. Вскоре появились фашисты, они быстро догоняли отступавших, один из наших офицеров не успел прыгнуть в машину и спрятался на сеновале. Его окружили и хотели взять живым, но он отстреливался до последнего патрона, а последним застрелил себя. Немцы подбирали раненых советских солдат, слабых добивали на месте, а тех, кто мог идти, собирали в колонны пленных и гнали на запад, в лагеря. В лесах было очень много окруженцев, некоторые старались пробиться к своим, а кто-то оставался и впоследствии партизанил. По сёлам начали устанавливать немецкие комендатуры, отряды полиции. Штаб фашистов располагался в деревне Плисса. Всех жителей, у кого была корова, обязали сдавать по 20 литров молока в сутки. С чего они взяли такую норму, не знаю, но коровы у нас и в настоящее время столько не дают молока. Приходилось разводить водой. Немцы говорили, что молоко от белорусских коров очень плохое, потому как жирность чуть превышала двойку. Они не верили, что коровы дают мало молока, а то, что жирность плохая поверили. Люди очень боялись, что фрицы прознают об этом и всех убьют, как тех евреев, которые жили в нашей местности и не успели уехать. Их собрали полицаи, всех до единого, даже самых малых деток. Запретили брать с собой вещи. Сказали, что забирают их ненадолго, и они скоро вернутся по своим домам. Вывели их за край посёлка и окружили прямо у дороги. Привезли лопаты и сказали копать глубокую яму. После этого поставили всех на край котлована и начали стрелять. Люди падали в копанку: кто мёртвый, кто раненый, кто от страха. Из Плиссы пригнали мужское население и приказали всё зарыть. Земля шевелилась от закапываемых заживо евреев, стоял страшный стон и плач. Мужики побоялись зарывать живых, но последовала команда: «Шнэль или сами ляжете все здесь». Кровь пропитывалась сквозь землю и текла ручейками через дорогу. Солдаты не уходили до темна, пока все, кто избежал пули не задохнулись. Говорили, что некоторые люди, кто зарывал яму, вернулись глубокой ночью и даже кое-кого спасли, но их было очень мало.