Individuum - Праздники стр 6.

Если говорить «не понял, что произошло» всякий раз, когда не понял, что произошло, рассказ придется сложить только из этих фраз. Бабушка не пошла на похороны: я не понял почему. Мирониха тоже. Зашел к тете Тоне, позвал. Тоже. Я шел по селу, и казалось, что передо мной закрывают ставни. Захотелось кричать. Вы чего! Человека же надо проводить. Сколько добра он вам всем сделал. Даже Шпрот не пошел: сказал, что ему мать запретила. Как зона понятия воровская романтика, так нормально, а с человеком проститься нельзя. Дима тоже куда-то пропал. Кроме нас с Витей и закапывающих рабочих никого не оказалось. Мне стало горько, тяжело я даже всплакнул из-за какого-то общего безразличия.

Гроб скользнул в яму и спрятался. Как будто всегда там и был. Мы с Витей кинули по горсти земли, задержались в пустом взгляде, а когда пошли обратно, я реально заорал. Куда вы все попрятались? Вот же суки неблагодарные. Попрятались как в прятках. По норам. Окна позакрывали, чтобы не видеть. Уши заткнули. Даже с улиц все куда-то исчезли. Может, вместе с Тихоном под землю ушли? Никого на улице, только Рыжежопа вдалеке.

В каждом доме живет праздник!!! Все ушли на праздник.

Все село покрылось туманом и задрожало.

Они не заняты, а просто уснули. Устали и уснули.

Меня трясло от общей неправильности происходящего. Витя поглядывал и не знал, что сказать.

Ехать до города полчаса. Вскоре мы были у того же подъезда. Побросал камешки в окно, она выглянула, махнул головой, чтобы выходила. Она вышла, сказала «ну», а я уже был весь заведенный, на неясном нервяке. Витя несколько раз отводил в сторону и предлагал поехать где-нибудь посидеть спокойно. А нельзя нигде сидеть. Это ничего не решит.

Спросил Свету, как ее зовут. Точно, Света. Надо же. В общем, я хотел рассказать о чем-то трепетном, о нежном, о впечатлении от момента и о том, что готов сейчас ее забрать, увезти. Поживем пока как получится. Где поживем? Где-нибудь.

Она кокетливо улыбалась, сверкала глазками. Потом сказала, что я похож на нарика, но в целом позитивный, не как обычные угашенные. Да угаситься можно не по наркоте, а от обычной жизни. Живешь и гасишься. Витя пояснил, что я не торчок, просто только что с похорон. Света ответила, что знает про все это, отец долго сегодня рассказывал. Что рассказывал? Ну, колдун умер, никто не захотел связываться, отпевать.

Летний ветер тоже можно вдыхать, как дрянную пыль, вдыхать и кайфовать. Я любовался ее прекрасным лицом, каждым ее движением, мелкими поворотами головы, ускользающей улыбкой, наслаждался моментом, как редким вкусом, который может вот-вот исчезнуть. Неужели она сейчас сядет с нами в тачку и поедет кататься? Это возможно? У попа дочка оторва, она готова поехать вот так невесть с кем невесть куда? Да еще скажет: «А что у вас есть, пацаны?» Мы зажмемся на заднем сиденье, проведу пальцами по ее изгибам, прошепчу ей самое-самое нежное из всего, что могу придумать. Или нет: постоит с нами, скажет: ну, пока, и всё никаких ля-ля-ля.

Нет, мы сейчас сядем и поедем, поцелуемся, скажу, что забираю ее навсегда, а потом добавлю: а можешь у папы стащить для меня кое-что? Что? Кадило и требник. Что? Что непонятного: кадило и требник. Зачем? Ясно зачем. Ты что, собираешься сам того колдуна отпевать? Конечно. Так ты не можешь. Хорошо, не могу, но подумай: они могут и не делают, а я не могу и сделаю на ком больше греха? Она спросит, совсем ли я псих, отвечу, что да, совсем. Просто наблюдаю за происходящим и поражаюсь. В каждом доме живет праздник, а Тихон был старообрядцем-беспоповцем, поэтому нельзя отпевать, а то, что он меня просил сто раз о том, чтобы отпели,  это случайно, он что-то попутал, наверное. Ну ладно, зарыли и зарыли. Нет, конечно, никакая она не оторва, она скромная и чувственная.

Мне показалось, что если я сейчас не уйду, то испорчу ей жизнь. И неважно, как это произойдет, есть момент сейчас: я могу уйти, и у нее будет все хорошо, а могу остаться и втянуть ее в какую-то жуть. В какую? Не знаю. Дело ведь не в чувствах. Здесь что-то другое, как в той телепередаче про наше село. Наши деревни сомкнулись кольцом вокруг чудесного озера, а в сердце всего этого созвездия находится село. И в данную минуту мне надо повернуться и пойти, тогда у нее по жизни все сложится не сказать что излишне благополучно, но нормально.

Во вторник проснулся и подумал, что оглох,  звуки пропали. Осталось только невнятное журчание то ли за окном, то ли в половицах. Взял старую железную кружку, накалил гвоздь, пробил дырки, протянул цепочку чем не кадило. Есть ароматные травы, их смешиваешь со смолой, комкаешь и поджигаешь: они тлеют, дымятся, получается приятное благоухание.

Все это напомнило еще одну сцену из фильма «Брат». Как он собирает огнестрел, потеет, старается. Так и я поутру собираю кадило.

«В развалинах храма до сих пор слышно ангельское пение, службы не останавливались ни на минуту. А кладбище полно тайн. Ходят слухи, что где-то на нем зарыт клад, что купец перед смертью попросил не раздавать добро невесть кому, а оставить ему».

Ну и хорошо. Ангелы подпоют. Представлю даже, что Света стоит рядом, тоже подпевает. Даже неважно, так ли это.

Кладбище стояло сырым и тихим, как дом Тихона. Будто он перебрался из дома в дом. Перешагнул через высокую траву, оградки, зажег смолу в кружке, открыл молитвослов. Не меньше часа. Хорошо. У меня слезы от дыма, от пахучей травы, ну и немного от печали. Начал с псалмов. И дальше, и дальше. Ангелы подхватили. Пусть покоится дед, никому он ничего плохого не делал, жил как мог. Упокоится ли со святыми кто знает, но попросить-то можно. Что могу, то делаю, как могу, так и благодарю. Не надо приходить ко мне на девятый день, и без того порой жутко. Но ничего, если придешь, так придешь, спокойно поговорим, как раньше. А я сделал как обещал, даже с ангельским хором.

Люди на овальных фотографиях глазели и удивлялись. Переговаривались, наверное: мол, у них-то не было ангельского хора, а тут есть видно, кого-то высокопоставленного отпевают. Как когда военных хоронят, приходят солдаты и пуляют в воздух по невидимым птицам. А здесь даже лучше. Всё, больше часа. Пусть покоится Тихон Сергеевич.

Под вечер сидел и смотрел телевизор, местный канал. Даже не заметил, как она зашла. Тихими шажками, предвкушением, быстрым взглядом. Ты тут? Да Хорошо. Думаете, Света? Не, Мирониха. Принесла узелок с гостинцем, рассказала, что у нее болит голова, нет ли у меня травки заварить. Есть, ароматная, можно и в чай, и в смолу просто нюхать. Ага. И икона теперь у тебя? Да, у меня. Ага. Пусть покоится Тихон. Пусть. Если чего надо, ты скажи. А что мне надо? Ну, молоко, творог, сыр свой, домашний, не покупной. Хорошо, скажу, если захочу чего.

Рыба

Сергей Петрович, администратор по должности и пониманию вещей, жил со своей женой, Софьей Григорьевной, в маленьком городке на юге России. Рядом текла речка, не замерзавшая даже в крепкие морозы. В центре же стоял памятник (понятно кому), а рядом с ним дом с конторами, в одной из которых днями заседал Сергей Петрович. Дети Сергея Петровича давно выросли, обзавелись своими семьями, переехали в большие города. Навещали родителей они редко, скорее по нужде, чем по тоске. Так складывалось бытие: спокойное и должное.

Сергей Петрович вздрогнул от звонка в дверь. Огляделся, недовольно встал.

 Кто там еще,  сквозь сон пробормотала Софья Григорьевна.

 Спи. Сейчас погляжу.

Сергей Петрович подошел к двери.

 Кто?  резко спросил он.

 Это я, Семен. Откройте. Если не спите, конечно.

 Как мы спать можем, в шесть утра-то

Семен зашел. Был он, как обычно, в длинном черном плаще и старой шляпе, строгий на вид. К Семену Сергей Петрович испытывал особое уважение, даже что-то дружеское и, зная его ранимость, старался по возможности всегда поддержать, ни в коем случае не задеть грубым словом.