Всего за 419 руб. Купить полную версию
Хотя, конечно, важнее всего для меня всегда будет Джордж.
Наша семья живет в Девоншире, в сельском каменном доме с низкой ольховой изгородью. Вдоль дорожки, идущей от деревянной калитки ко входной двери, растут дымянка и лунная трава, которые сейчас греются под снежным покровом. Пустые ящики для цветов, которые папа смастерил маме на день рождения, печально висят под окнами в своей зимней наготе.
Прошлой осенью, когда полевые работы уже подходили к концу, мама работала в саду с невиданным рвением, и я, кажется, понимаю, почему: она ничем не могла помочь Джорджу и спасалась от отчаяния, окружая заботой каждую выращенную ей былинку.
Я стояла перед своим родным домом, где провела всю жизнь до поступления в Оксфорд, и смотрела, как из трубы на крыше струится дымок. Потом осторожно прошла по каменной дорожке, припорошенной снегом и искрящейся на солнце, поднялась по ступеням и на мгновение замерла перед синей входной дверью.
Какая бы грусть ни лежала у меня на сердце, Джордж не должен ее видеть.
Я открыла дверь, и меня обволокло теплом от камина; его запах навеял детские воспоминания, от которых щемило в груди.
Нужно быть сильной.
Закрыв дверь, я стянула пальто и варежки, положила их на скамейку и скинула сапоги. Медленно пошла по дому, который знала наизусть и запросто могла обойти с закрытыми глазами, ни разу не наткнувшись на угол кухонного шкафчика, ножку стола или большое кожаное кресло папы. Даже с завязанными глазами я бы за минуту нашла свою спальню, забралась бы с грелкой в кровать под старое, тонкое покрывало и снова стала бы десятилетней девочкой.
На кухне никого не было. У плиты на голубой столешнице стоял чайник, рядом пустые чашки. На деревянном столике обложкой вниз, с заломанным корешком, лежал детектив Дороти Ли Сэйерс. Мама уже прочитала половину очередной истории про лорда Питера Уимзи. Любопытно, что писательница тоже училась в Сомервилле, и мама была ниточкой, связывающей меня с ее книгами.
Дважды повернув направо, я оказалась перед спальней Джорджа. Мы отдали ему комнату с самыми большими окнами, чтобы он мог смотреть на улицу даже в те дни, когда прикован к постели. Временами он задыхается так сильно, что у него синеют губы. Окно для него не просто окно, это окно в жизнь.
Войдя в комнату, я увидела гору смятых подушек и скомканное покрывало.
У меня застучало в висках. Неужели Джорджу резко стало плохо и пришлось везти его в больницу? Такое уже случалось.
Голос мамы вернул меня к реальности. Она вошла в комнату и крепко меня обняла.
Ты дома!
Где Джордж?
Я указала на пустую постель. Мама посмотрела туда, затем обвела взглядом комнату и, побледнев, стала испуганно звать Джорджа. Я присоединилась к ней. Брат не отзывался. Мы бросились обыскивать каждый угол нашего маленького дома, но все наши усилия были тщетны.
Распахнув входную дверь, мама высунулась на улицу.
Здесь только твои следы, с облегчением выдохнула она.
Я побежала обратно в комнату Джорджа, заглянула под кровать но и там было пусто. А потом я вдруг заметила приоткрытую дверцу шкафа.
Мам! Он здесь! крикнула я и дернула за ручку. Внутри, поджав колени к груди, сидел и как ни в чем не бывало хлопал своими большими голубыми глазами Джордж.
Мэгс! бросился он ко мне. Я изо всех сил стиснула его в объятиях, забыв, что могу ему что-нибудь сломать.
Джорджи-Порджи.
Я подняла его на руки, и он обнял меня за шею. От него пахло розовыми саше, развешанными в шкафу, и я глубоко вдохнула его запах. Он вжался в меня, худой и хрупкий, и мы крепко обнялись. Я осторожно положила его на кровать. Он не отпускал меня, продолжая обвивать руками мою шею, пока я не засмеялась и не поцеловала его в щеку. Укутывая брата в одеяло, я заметила, что мама наблюдает за нами с явным облегчением.
Присев на край кровати, я почувствовала, как постель проминается под моим весом.
Я получила твое письмо. Здорово у тебя получилось описать, как отец носился по саду, пытаясь поймать сбежавшую овцу! Когда это ты научился так хорошо писать?
Джордж широко улыбнулся. Волосы у него светлые, белые, почти как хлопок. Сумерки незаметно просачивались в комнату через окно, будто им было интересно, о чем это мы разговариваем, и я включила ночник.
Джордж, зачем ты спрятался в шкафу? шепотом спросила я.
Я не прятался, я мечтал, ответил он, глядя в окно. Фантазировал.
Мама посмотрела на меня и кивнула в сторону кухни.
Скоро вернусь, я поцеловала Джорджа в щеку, и он закрыл глаза.
Мама поставила чайник на огонь, пару секунд посмотрела на него, а потом повернулась ко мне. В глазах у нее стояли слезы.
Это все эта книга. Это из-за нее он прячется в шкафу. Перечитывает ее снова и снова. И наотрез отказывается от других книжек. Даже от своих любимых сказок про кролика Питера и бельчонка Тресси. Теперь все разговоры только о Нарнии, льве и четырех детях, которых война разлучила с родителями. О волшебстве, колдуньях и говорящих животных. И больше ни о чем он говорить не хочет.
Ты прочитала книгу?
Пока нет. Тетя Дотти занесла всего пару дней назад. Сказала, это новая детская книжка. Ее написал преподаватель из вашего университета.
Клайв Стейплз Льюис, вставила я. До нее вышли «Письма Баламута» и наделали много шума. Слышала, что он собирается писать продолжение книги про Нарнию.
Тогда лучше бы ему поторопиться. Сомневаюсь, что твой брат тут к ее глазам подступили слезы, которые она поспешила вытереть тыльной стороной ладони.
Мам, не говори так. Прошу тебя.
Но ведь так оно и есть.
Ты не знаешь наверняка.
Засвистел чайник, и мама, взяв чашку с серебряным ситечком, залила чайные листья кипятком.
Вот, держи. Отнеси брату чай и посиди с ним.
Поежившись, она плотней закуталась в свою серую кофту и застегнула ее под самым горлом, как будто надеялась, что теплая шерсть шетландских овец, которых когда-то разводил наш дедушка, поможет ей взять себя в руки. Я поцеловала ее в раскрасневшуюся щеку; она достала льняной платок, вытерла слезы, потом громко высморкалась и мы дружно рассмеялись.
Все, беги.
В спальне Джорджа тепло. Окна комнаты выходят на солнечную сторону, отчего летом в ней иногда может быть жарковато, зато зимой здесь теплее всего. На мгновение я застыла, любуясь небольшой кроватью, которую смастерил еще дед Девоншир, с четырьмя резными остроконечными навершиями по углам, напоминающими шпиль башни Магдалины. На паркетном полу ковер из овчины, ворсистый по краю и вытоптанный у кровати. На ней лежит покрывало в сине-зеленую полоску, наброшенное поверх белоснежной отутюженной простыни. Напротив кровати, между двух окон, стоит шкаф, который когда-то принадлежал маминой сестре Дотти. Его дверцы украшены резным орнаментом с птицам и деревьями. Удивительно, что каждая вещь в доме это часть истории нашей семьи, и любая безделушка так или иначе связана с Девонширами или МакАлистерами и переходила из поколения в поколение, пока не дошла до нас.
Джордж безмятежно спал. Мягкая перьевая подушка под ним совсем не проминается, и поэтому кажется, будто он совсем ничего не весит. Его грудь мерно поднималась и опускалась.
Джордж, шепнула я.
Он открыл глаза и широко улыбнулся.
Я знал, что ты приедешь, если я попрошу. Я так маме и сказал.
С чего бы мне не приехать? спросила я, взяв его за руку.
Мама говорит, тебе учиться надо. Говорит, экзамены по математике очень сложные.
Так все и есть, но я все равно приехала.
Мне нужно тебя кое о чем попросить. Голос у него хриплый, почти как у старика.
Конечно, я плюхнулась рядом на жесткий деревянный стул.
Ты когда-нибудь его видела?
Кого?
Человека, который придумал Нарнию. И книжку написал.