Александр Евгеньевич Пресняков - Образование Великорусского государства.Очерки по истории

Александр Евгеньевич Пресняков

Образование Великорусского государства

Очерки по истории XIIIXV столетий

* * *

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

* * *

Предисловие

Немного в этой книге нового. Она трактует тему, достаточно избитую, на основании материала давно изданного, общеизвестного. Ее задача восстановить, по возможности, права источника и факта в представлении об одном из важнейших явлений русской истории образовании Великорусского государства. Ранняя история Северо-Восточной Руси стала в нашей историографии жертвой теоретического подхода к материалу, который обратил данные первоисточников в ряд иллюстраций готовой, не из них выведенной схемы. Поэтому, с одной стороны, немало этих данных, не подходивших к принятым схемой положениям, осталось вне внимания историков, вне их обобщений, а с другой широкие обобщения схемы не считались с хронологической последовательностью основных явлений, изучаемой эволюции и разрывали подлинную связь их между собой. Попытка полнее использовать фактический материал при некотором внимании к хронологическому моменту изменила всю историческую перспективу эпохи и представление о характерных ее чертах. На первый план выдвинулась сила «великокняжеской» традиции, иными представились понятия «удела», «вотчинного княжества», иной и вся эволюция междукняжеских отношений. Иначе пришлось подойти и к источникам. Княжие духовные и договорные грамоты раскрывают подлинный свой смысл только при условии изучения каждой в связи с создавшими ее отношениями, а взятые вне исторической обстановки, использованные притом для ответа на вопросы, каких они в виду не имели,  ведут к ложным выводам, какие им навязаны традиционной историографической схемой. Летописные своды, при безразличном пользовании разными их типами и редакциями, без учета создавших эти типы и редакции тенденций и книжнических точек зрения, не дают всего, что могут дать, и, что существеннее, позволяют предпочесть позднюю и нарочитую переделку текста подлинному, первоначальному историческому свидетельству; так часто и бывало, потому что Никоновская летопись и зависимый от нее текст татищевской «Истории» лучше иллюстрировали принятую схему.

Предлагаемые «очерки» касаются только внешней истории образования Великорусского государства ее междукняжеских отношений и развития великокняжеской политики. Внутренняя, организационная работа великокняжеской власти осталась вне их задачи, как особо сложная тема, разработка которой и по существу, и по состоянию материала едва ли отделима от углубленного изучения внутреннего строя Московского государства в XVI в., в эпоху, на пороге которой остановилось изложение «очерков». Поэтому они примыкают только к первой половине книги того же автора: «Княжое право в Древней Руси».

Появлением в свет эта книга обязана Археографической комиссии, принявшей ее в состав своей «Летописи занятий». С глубокой признательностью отмечаю ценное личное содействие С. Ф. Платонова и правителя дел комиссии В. Г. Дружинина.

Введение

1. Историографические заметки

В 1904 г. М. С. Грушевский выступил, по поводу предпринятого Императорской Академией наук издания «Славянской энциклопедии», с решительным отрицанием обычной схемы русской истории и сделал попытку поставить по-новому вопрос о рациональном построении истории восточного славянства[1]. Под «обычной схемой русской истории» М. С. Грушевский разумеет порядок изложения, принятый в «общих курсах» и учебниках русской истории от доисторических судеб Восточной Европы и ее неславянского населения, через расселение славян, образование Киевского государства и его историю до второй половины XII в., к великому княжеству Владимирскому и к истории Московского государства, и, далее, к Российской империи XVIII и XIX вв. В таком изложении история русского юга и запада, земель украинско-русских и белорусских, остается вне кругозора, и лишь довольно внешне и случайно вовлекаются в него отдельные ее моменты, как Галицкое государство Даниила, образование Великого княжества Литовского и его уния с Польшей, церковная уния, казацкие войны, деяния Хмельницкого.

С точки зрения своих этнографических воззрений М. С. Грушевский полагает, что задача «обычной» схемы построить «общерусскую» историю невозможна по существу, так как нет никакой «общерусской» народности, а на очереди иная научная задача построение, с одной стороны, истории украинского народа[2], а с другой истории великорусской. Крайне нерациональным представляется ему соединение в одной схеме древней истории южнорусских племен, то есть Киевского государства, с историей Владимиро-Московской Руси XIIXIV вв. Оно отрывает от южнорусской истории ее начало, чтобы пристегнуть его к северному продолжению. А между тем «киевский период перешел не во владимиро-московский, а в галицко-волынский XIII в., потом литовско-польский XIVXVI вв.».

Северо-Восточная Русь не была, по мнению М. С. Грушевского, «ни наследницей, ни преемницей» Руси Киевской, а «выросла на своем корню». Их взаимоотношение М. С. Грушевский готов уподобить отношениям между Римской империей и галльскими провинциями: «Киевское правительство пересадило в великорусские земли формы социально-политического строя, право, культуру, выработанные исторической жизнью Киева»  и только отсюда вывод: «История великорусской народности остается, собственно, без начала; история образования великорусской народности остается до сих пор не выясненной, потому что за ее историей начинают следить с середины XII в.»; не поставленной остается и проблема изучения «рецепции и модификации на великорусской почве киевских социально-политических форм, права, культуры».

Многим из читателей-великороссов точка зрения М. С. Грушевского может показаться парадоксальной, так как разрушает она привычное представление о «единой» истории «единого» русского народа. Однако она вовсе не так исключительна, как может на первый взгляд показаться. Напротив, не будет преувеличением назвать ее во многом характерной и для нашей «великорусской» историографии. Обусловленная у М. С. Грушевского потребностью отграничения украинской истории в ее целом от истории Великороссии, она может опереться на ряд выводов и суждений, принятых и разработанных в трудах «общерусской» исторической литературы.

Поучительны историографические судьбы критикуемой М. С. Грушевским «обычной схемы» русской истории. В вопросе о ее генезисе М. С. Грушевский примыкает к выводам П. Н. Милюкова. «Схема эта стара,  говорит он,  она получила свое начало в историографической схеме московских книжников, и в основе ее лежит генеалогическая идея генеалогия московской династии».

П. Н. Милюкову принадлежит весьма ценное указание на эту «историографическую схему московских книжников» и ее определяющее влияние на изложение русской истории у наших историков XVIII и XIX столетий[3]. Влияние это усилено одним условием, поистине парадоксальным, которое П. Н. Милюков метко охарактеризовал в таких строках: «Когда в прошлом столетии русская историография начала постепенно осиливать свои источники,  источники эти встретили исследователя со своим, готовым взглядом, сложившимся веками; немудрено, что эта готовая нить, предлагавшаяся самими источниками, вела исследователя по проторенным путям и складывала для него исторические факты в те же ряды, в какие эти факты уложились в свое время в умах современников; таким образом, исследователь воображал делать открытия, осмысливать историю,  а в сущности, он шел на плечах наших философов XV и XVI столетия»[4]. Два обстоятельства ослабили плодотворность этого наблюдения. П. Н. Милюков связал свое изучение московской исторической теории только с вопросом о «происхождении исторической схемы Карамзина и его предшественников» и отметил далеко не все ее элементы, оказавшие глубокое воздействие на представления ученых историков XIX в. о древнерусском прошлом. Труд П. Н. Милюкова остался, к сожалению, не законченным, иначе мы получили бы от него, без сомнения, более полную оценку воздействия московской книжнической историографии на труды не только историков XVIII в. и Карамзина, но и на построения С. М. Соловьева с его продолжателями.