Санина Вера - Последнее лето стр 2.

В начале июня, в первую неделю отдыха, несколько взрослых поднялись по лестнице на скрипучий чердак, служивший нам спальней: немногие из нас спали на кроватях, но большинство на полу. Мы услышали голоса, обращенные к младшим: «Мы пришли укладывать вас спа-атеньки».

Мы попытались спрятаться, то есть с головой укрылись одеялами, кто-то даже нагрубил. Родители удалились, вероятно оскорбленные в своих лучших чувствах. Мы повесили на дверь табличку «Родителям вход воспрещен», а утром вызвали их на серьезный разговор.

 В вашем распоряжении весь дом,  начал Терри спокойно, но с напором.  У вас есть свои спальни, собственные ванные комнаты.

Он носил очки, был приземист и держался весьма надменно. Он стоял во главе стола, сложив руки на груди, и говорил взвешенно и авторитетно.

Родители пили кофе. Слышалось хлюпанье.

 А у нас одна комната. На всех. Одна-единственная комната!  с нажимом сказал Терри.  Ради всего святого. Оставьте нам это благословенное пространство, крохотный его клочок. Представьте, что чердак это резервация. Вы белые завоеватели, жестоко вырезавшие наш народ. А мы индейцы.

 Коренные американцы,  поправила чья-то мать.

 Бестактная метафора,  сказала другая.  В культурном плане.

* * *

 Что, чья-то мать косолапит?  спросила Джен.  Ха, не замечала.

 А что такое косолапить?  спросил Лоу.

На самом деле его звали Лоренцо, но это чересчур длинно; к тому же он был выше всех нас, поэтому мы прозвали его Коротышкой Лоу. Собственно, кличку придумал Рейф, а Лоу не спорил.

 Когда как будто подвернул ногу,  пояснил Рейф.  И приходится носить ботинок на толстой подошве, знаешь? Наверняка та толстуха мать Саки.

 Ну да, конечно Не угадал,  сказала Саки.  Моя мать гораздо круче. Сто очков вперед даст этой тетке.

 Но не может же она быть ничьей матерью,  возразил Лоу.

 Ну почему, может,  сказала Саки.

 Есть же одинокие взрослые,  высказался Джуси. Это прозвище он получил потому, что у него изо рта постоянно сочилась слюна. Он обожал плеваться.

 И бездетные пары,  сказала Джен.  Бесплодные. Какая печаль.

 Которым суждено умереть без потомства,  подхватил Терри, мнивший себя остряком. На самом деле его настоящее имя сопровождал порядковый номер третий. На латыни «Терций». «Терция» затем сократили до «Терри». Само собой, родители так его и называли.

Он вел дневник, в который, по всей вероятности, записывал свои переживания, что служило объектом всеобщих насмешек.

 Да, но я видел, как толстуха обжималась на кухне с отцом Саки,  сообщил Рейф.

 Неправда,  сказала Саки.  Мой отец умер.

 Да. Давным-давно,  кивнула Джен.

 И бесповоротно,  отметил Дэвид.

 Значит, отчим. Велика разница,  сказал Рейф.

 Они не женаты.

 Формальность.

 Я тоже их видел,  сказал Лоу.  Она положила руку ему на штаны. На ширинку, прямо туда. У мужика сразу встал.

 Гадость,  сказал Джуси. И сплюнул.

 Черт возьми, Джус, мне чуть на ногу не попало,  возмутился Лоу.  Минус один тебе.

 Нечего в сандалетах рассекать,  сказал Джуси.  Сандалеты отстой. Тебе минус.

Мы разработали систему очков, даже нарисовали на стене таблицу. За успешную проделку ты получал плюс, за поведение, считавшееся позорным,  минус. К примеру, Джуси зарабатывал плюсы на том, что незаметно плевал в коктейли, а Лоу минусы на том, что заискивал перед отцом. Вероятно, даже не перед своим кто его родители, он держал в тайне. Но его засекли рядом с одним плешивым мужиком Лоу советовался с ним, во что ему одеться.

Лоу, этого верзилу монгольских кровей с лицом младенца, усыновили из Казахстана. Он одевался хуже всех, по моде семидесятых,  в вареные майки-алкоголички и короткие шорты с белым кантом. Иногда даже махровые.

* * *

Нам бы не удалось так успешно вести игру, скрывая, кто чьи родители, не будь с их стороны полного отсутствия интереса к нам, детям. Они придерживались политики невмешательства.

 А где Алисия?  раздался женский голос.

Алисия была старшей из нас, ей исполнилось семнадцать, и она училась на первом курсе колледжа.

 С приезда ее не видела,  продолжал голос.  А сколько уже прошло? Две недели?

Разговор доносился из столовой, где мы завтракали. Мне очень нравилась эта комната с длинным дубовым столом и тремя сплошь стеклянными стенами. Через них можно было любоваться, как поблескивает озерная гладь или меж колышущихся ветвей древней ивы, в тени которой стоял особняк, пробиваются солнечные лучи.

Но путь туда нам был заказан: каждое утро ее занимали родители.

Я попыталась опознать интересующуюся Алисией мать, но, когда протиснулась в дверь, разговор уже свернул на другие темы: новости о войне, трагический аборт знакомой.

Алисия ушла в самоволку в соседний город, до которого ее подвез садовник. В городке смотреть было нечего: заправка, аптека, почти всегда закрытая, и дешевая забегаловка вот и все достопримечательности. Но в этом захолустье ее ждал бойфренд. На пару десятков лет старше самой Алисии.

Мы прикрывали ее как могли.

 Алисия принимает душ,  в вечер побега объявила за столом Джен.

Мы внимательно следили за выражениями лиц родителей, но те демонстрировали идеальный покерфейс.

На следующий вечер Дэвид заявил:

 Алисия в постели, у нее болит живот.

На третий Саки сказала:

 Извините, но Алисия не спустится к ужину. Не в настроении.

 Девочке надо лучше питаться,  натыкая на вилку жареную картофелину, высказалась одна дама. Была ли это ее мать?

 Худа как щепка,  сказала другая.

 А она, случайно, не увлекается этим ну, два пальца в рот?  спросил чей-то отец.  Чтобы не толстеть?

Обе женщины покачали головами. Личность матери так и осталась загадкой.

 Может, у Алисии сразу две матери?  спросил позже Дэвид.

 Две матери, а что, все может быть,  сказала Вэл, неразговорчивая девчонка, похожая на мальчишку, которая если и открывала рот, то только чтобы повторить сказанное другими.

Вэл была такой маленькой и худой, что невозможно было точно сказать, сколько ей лет. В отличие от остальных она приехала откуда-то из глубинки и больше всего любила лазать, по крышам, по деревьям неважно, лишь бы повыше, и делала это виртуозно.

 Не ребенок, а чертова обезьянка,  однажды отозвался о ней один из мужчин, наблюдая за тем, как она карабкается вверх по иве.

Компания родителей выпивала на веранде.

 Гиббон,  сказал другой.  Или берберская обезьяна.

 Белоплечий капуцин,  предложил третий.

 Карликовая игрунка.

 Детеныш черного ринопитека.

Женщине это надоело.

 Заткните хлебала,  огрызнулась она.

С родителями мы вели себя строго и чуть что применяли карательные меры: воровство, насмешки, порчу еды и питья.

Они этого не замечали. А мы считали, что наказания соответствуют совершенным преступлениям.

Хотя самое страшное их преступление не поддавалось определению, а следовательно, и справедливому наказанию, и этим преступлением было само их существование. Их внутренняя сущность.

* * *

Зато к вещам мы относились с глубоким почтением. К примеру, мы уважали дом величественную старую крепость, наш замок, нашу цитадель. Хотя того, что находилось внутри дома, это не касалось. Кое-что мы взялись уничтожить.

Тот, кто к концу недели накопил больше всего плюсов, мог выбрать себе мишень. Какой безделушке не повезет. Набиралось несколько вариантов.

Вариант первый: фарфоровая статуэтка розовощекого улыбающегося мальчика в штанишках до колена, с корзиной яблок в руках.

Вариант второй: розово-зеленая вышивка одуванчик с надписью по кругу: «Сделай медленный вдох. Выдохни. Выпусти свои мечты пусть растут на воле».

Вариант третий: толстая утка с выпяченной грудью, жутко пустым взглядом и криво намалеванным смокингом.

 Жирный гомик. Попсовый педрила. Вылитый Фрэнк Синатра,  разошелся Джуси.

И заржал как ненормальный.

Рейф, гордившийся своей нетрадиционной ориентацией, назвал его придурком и приказал захлопнуть пасть.