Всего за 359 руб. Купить полную версию
Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что «старину» не стоит рассматривать как нечто незыблемое и преходящее из века в век совершенно неизменной. К. Леви-Стросс, развивая свою концепцию, указывал, что «холодные» общества (называемые нами по этой причине первобытными) желают его (неизбежный эволюционный процесс, связанный с переменами и изменениями привычного образа жизни. В. П.) игнорировать и пытаются со сноровкой, недооцениваемой нами, сделать, насколько это возможно, постоянными состояния, считаемые ими «первичными» относительно своего развития»[23] (выделено нами. В. П.). Однако даже и в таком случае всякая перемена должна была опираться на авторитет «старины», оправдываться ею или же, на худой случай, заявлять о том, что она-де призвана эту самую почтенную «старину» восстановить.
Одним словом, жизнь не стояла на месте, и вне зависимости от желания большей или меньшей части общества перемены все равно наступали и шаг за шагом, постепенно изменяли облик настоящего. Формально все как будто оставалось по-старому, а вот на деле, в реальности уже нет. Новое прорастало сквозь традицию, раннемодерное государство постепенно сменяло собой позднесредневековое, и, естественно, изменялось и само общество, как правило, вопреки своим желаниям и настроениям. И чувство того, что мир меняется, и меняется не в лучшую сторону, подкрепляемое реальными событиями (да хотя бы и последствиями пресловутой «революции цен»), постепенно получало все более и более широкое распространение. Стремление остановить процесс перемен в «долгий XVI век» становится одним из определяющих факторов развития политической и социальной жизни общества, а ностальгия по старым добрым временам явилась действенным мотивом, лежащим в основе ответной реакции общества на те или иные действия власти, которые могли быть истолкованы именно как попытка изменения существующего устоявшегося порядка вещей. Социальное напряжение в обществе постепенно нарастало, и «долгий XVI век», в особенности вторая его половина, по праву может быть поименован «бунташным веком», веком мятежей, революций, смут и иных великих потрясений, волнами перекатывавшихся по всей Евразии из края в край.
В самом деле, если взять вторую, «серебряную» половину этого «столетия», то нетрудно заметить, что ни одна страна или регион континента не остались в стороне от этого процесса. Начало было положено Францией, которая, едва выбравшись из казавшихся бесконечными Итальянских войн, немедля погрузилась в пучину войн религиозных, растянувшихся на полвека и приведших страну на грань катастрофы. Практически параллельно с усобицей во Франции началась революция в Нидерландах (обратим внимание на ее особенность под консервативными лозунгами, ибо попытка испанских властей изменить статус Нидерландов внутри империи вызвала недовольство со стороны нидерландского «политического народа», а когда Испания попыталась жестко подавить его, в ответ в стране вспыхнул мятеж). Это выступление очень скоро вылилось в так называемую Восьмидесятилетнюю войну голландско-испанскую войну, которая имела колоссальные последствия и для самих голландцев и испанцев, и для всей последующей европейской, да и не только ее, истории (уже хотя бы потому, что военные действия в ходе этого конфликта велись не только в Европе и прилегающих к ней морях, но и далеко за пределами Европы в обеих Индиях, Ост- и Вест-, и на просторах мирового океана).
Не успело завершиться вооруженное противостояние католиков и гугенотов в la belle Franзe, как началась так называемая Джелялийская смута в Османской империи, из которой страна выбралась с большим трудом и серьезными потерями (и ведь можно провести параллели между этой смутой и Смутой русской местами сходство происходящего будет просто поразительным). Следующей на очереди оказалась Священная Римская империя, в которой приглушенный к середине минувшего столетия религиозный конфликт вновь разгорелся и в 1618 г. перешел в открытую стадию, положив начало печально знаменитой Тридцатилетней войне 16181648 гг. Завершающая стадия этой войны совпала по времени с началом Великого мятежа в Англии и Хмельниччины в Речи Посполитой (в которой восстание запорожских и реестровых козаков и хлопов плавно переросло в знаменитый Потоп, едва не приведший к первому разделу польско-литовского государства).
Неспокойно было и на другом конце континента. Минский Китай, который в первой половине XV века окончательно перешел к политике самоизоляции, к исходу XVI столетия вступил в пору очередного острого социально-экологического кризиса[24], последствия которого были катастрофичны. Крестьянские войны, вторжение маньчжуров, падение династии Мин, голод и эпидемии опустошили Китай и надолго ввергли его в пучину хаоса и анархии. В соседней Японии XVI век прошел под знаком нарастающего соперничества влиятельных провинциальных князей-дайме, которое по традиции очень быстро приобрело форму многолетней войны всех против всех (сэнгоку дзидай), и в начале следующего столетия эта усобица завершилась установлением в Японии власти сёгунов из новой династии Токугава. Наконец, в Центральной Азии и на индийском субконтиненте ситуация в «долгий XVI век» тоже не может быть названа безмятежной бурные события, войны и социальные движения не оставили стороной и эти регионы.
Одним словом, время, в котором пришлось жить и действовать нашему герою, никак не может быть названо спокойным, а вот грозным поименовать его можно легко и непринужденно. Ведь и Россию в этот долгий век никак нельзя было назвать островком спокойствия и благолепия в этом бушующем океане. Общие тенденции развития не могли не миновать и ее, тем более что она вовсе не была такой же замкнутой и самоизолировавшейся от внешнего мира, как минский Китай. Конечно, московское общество в эпоху «долгого XVI века» существенно отличалось от западноевропейского, в особенности если сравнивать его с наиболее развитыми регионами Европы, а не с ее захолустьем. Однако и в нем, при всей его консервативности и традиционализме, постепенно вызревали новые явления и формировалось новое мировоззрение можно согласиться с мнением отечественного исследователя Л.Б. Сукиной, именовавшей эту эпоху «поздней осенью русского Средневековья» (указав при этом на то обстоятельство, что схожие процессы, на наш взгляд, породили уже упоминавшиеся выше протестантскую Реформацию и католическую Контрреформацию)[25].
Примечательно, что, говоря о русском «долгом XVI веке», нельзя не отметить, что его деление на «половины», «золотую» и «серебряную», в общем довольно точно совпадает с делением, предложенным Ф. Броделем. Согласимся с тем, что точно так же, как по отношению к той же Англии или Франции можно сказать, что Россия времен Ивана III и даже Василия III это совсем не та Россия, которая будет при Иване IV. И даже Россия в 1547 г., в начале самостоятельного правления Ивана Васильевича. Больше того, Россия в 1583 г., в конце жизни Ивана Грозного, и Россия в начале его самостоятельного правления при всей их схожести все же несколько отличаются друг от друга, не говоря уже о том, что будет после. Своими действиями Иван явно порушил «старину», сам того не желая (можно ли сказать, что он попытался, и в каком-то смысле не без успеха, осуществить в России «консервативную революцию»?). Попытки же вернуть ее, предпринятые после его смерти «сверху», в конечном итоге в немалой степени поспособствовали наступлению Смуты начала XVII в., которая до основания потрясла и Русское государство, и русское общество. Консервативная реакция, наступившая после Смуты, всеобщее стремление восстановить привычный досмутный порядок вещей, в конечном итоге не имела успеха да, внешняя форма как будто была восстановлена, но вот внутреннее содержание оказалось уже иным. И, естественно, что подспудное ощущение того, что окружающий мир изменяется, и явно не в лучшую сторону (причем эти ощущения явно присутствовали в коллективном сознании как всего русского общества, так и отдельных его «чинов» освященного, служилого, торгового и земледелательного), не могло не породить и соответствующей реакции. Особенно бурный характер она принимает в XVII в. при первых Романовых («соляной бунт» 1648 г. и серия городских волнений конца 40-х начала 50-х гг., «чумной бунт» в Москве в 1654 г., «медный бунт» и Раскол, Разинщина свидетельствуют сами за себя). Стрелецкий бунт 1682 г. как бы подвел черту под начавшимся в 1453 г. со смертью Дмитрия Шемяки русским «долгим XVI веком», став преддверием новой эпохи (хотя степень ее новизны, как считает американский русист Н. Колл-манн, вряд ли стоит преувеличивать[26]).