Лебедева Анна - Пасечник стр 5.

Короче потом. А может никогда. Не того он поля ягода. В армии все по другому было, а в жизни? А дома ждет родной человек. И боязно было увидеть Дашу. Наверное, замуж вышла. А если нет? Тогда он обязательно с ней встретится. Дашка, конечно, будет права, если пошлет его куда подальше и лесом заслужил.

Он просто подарит ей духи «Шанель». Егор их в Германии купил. Он даже боялся прикоснуться к коробочке, чтобы не заляпать. Он даже не знал, как пахнут эти духи. Ребята говорили, что «Шанель 5»  розовая женская мечта. Подарит и уйдет.

А, может быть, матери их отдать? Ведь не примет Дашка подарок, в рожу швырнет.

Егор криво улыбнулся: вот ведь натура скотская. Чем неуютней вокруг, ближе к гибели, тошнее на душе, тем больше хочется обнять маму, поцеловать невесту. Не Таню небесное создание, прекрасную Даму, а Дашу простую и домашнюю, близкую и родную.

Даша жила в соседнем подъезде их девятиэтажки. Девчонка и девчонка, ничего особенного, как все одногодки. Училась в параллельном классе и нисколько Егора не интересовала до самого восьмого класса. Долговязая, голенастая, с волосами мышиного цвета, заплетенными в тугую корзиночку. Форменное коричневое платьице, черный передник, белый воротничок. Тихая девочка, редко попадавшая в поле зрения Егора. В параллельном классе учились девчонки куда краше Дашки Сапожниковой. Пышные, рано созревшие, бойкие и шумные, они не лезли за словом в карман, смело задирали пацанов, считая их малолетними сопляками. Открыто крутили романы с десятиклассниками.

У одной даже взрослый студент был. Их недосягаемость манила, смущала парней. А кокетливо расстегнутые верхние пуговички школьных платьев были эпогеем сексуальности. Девчонки, наплевав на строгих училок, подрубали подолы, обнажая круглые колени, выстраивали «вавилоны» на головах, красили ресницы. Не то время: попробуй-ка их загони в туалет смывать краску такое устроят!

 У нас в стране перестройка! Гласность! Демократия! Не имеете права!  кричали, гордо вскидывая пушистые, в кудряшках, головки.

И учителя робели, отходили. Эпоха абсолютной монархической власти педагогов в школе, «Альма-матер» науки и просвещения, постепенно уходила в небытие. То время, когда Егор учился, было последним временем, в которое слово «учитель» было синонимом таких слов, как «наставник», «предводитель», «вождь». И никому бы в голову не пришло оскорбить, унизить или ударить такого человека это было подобно страшному смертному греху

По-настоящему разглядел Дашу Егор на новогодней школьной дискотеке. Она зашла в фойе, скинула пальтишко и сапоги, достала из мешка для сменной обуви нарядные туфельки на каблучке и обулась. Егор с ребятами кучковался у огромного, в полный рост, зеркала, когда Даша подбежала к нему, чтобы поправить прическу.

Тонкая-тонкая талия, перетянутая широким пояском «бабочкой», легкий шелк яркого платья, и волосы Егор никогда не видел их распущенными, свободными от заколок и дурацких коричневых ленточек. А они оказались очень красивыми, блестящими, гладкими! Их хотелось погладить рукой. А главное ресницы! Наверное, Даша добралась до маминой косметички. Ни у одной из девчонок Егор не видел никогда таких длинных и пушистых ресниц. Словно приклеенные. Дашка опускала глаза, и тень от ресниц ложилась на щеки. Вот это да!

Конечно же, он не подошел к ней тогда, на школьной дискотеке. Но после нее до самого призыва уже не упускал девчонку из вида. Радовался, когда видел ее в школьном коридоре, одинокую, читающую книжку. Радовался, когда встретил ее после летних каникул, и гордился тайно от всех, что у «его» Даши тоже выросла грудь, задорно выпячивающаяся через унылое форменное платьице. Радовался, когда видел ее гладкую, аккуратно причесанную головку среди других в автобусе, везущем старшеклассников в совхоз на картошку. Радовался тому, что она у него есть, что она живет рядом и дышит в унисон.

А в мае Егор, осмелев после выпитого за школой портвейна в компании пацанов, увидел ее, идущую из магазина с полной сумкой картошки, подошел и предложил помочь. Она с удовольствием вручила Егору тяжелую авоську. А он запомнил поперечную красную полоску на ладошке. Хотелось поцеловать эту ладошку. Егор тогда удивился: почему хотелось поцеловать не Дашкины губы, а Дашкину руку? Наверное, вино в голове шумело

Он что-то там пыжился перед ней, пытался рассказывать анекдоты, а Даша почему-то не смеялась. Она вдруг остановилась и сказала:

 Егор, тебе нужно протрезветь. Твоя мама сильно расстроится. У меня есть отличный бразильский кофе. Говорят, кофе отрезвляет. Пойдем?

Егор сидел за маленьким кухонным столом в светлой кухне у Даши. Она расположилась напротив, и солнечные лучи падали на ее лицо. На пушистых ресницах Даши позолоченная солнечная пыльца.

 Даша,  прошептал Егор,  не крась глаза, ладно? Ты и так самая красивая.

Она проводила его в армию и обещала ждать. А он

Егор спал и не спал. Под мирный перестук колес дремалось хорошо. Где-то рядом тихо переговаривались пассажиры плацкартного вагона. Вкусно пахло жареной курицей и укропом наверное, кто-то, разложив перед собой домашние кушанья, решил скоротать дорогу. Но аппетитный запах вдруг исчез его поглотила странная, мерзкая вонь: так пахло в привокзальном туалете.

Егор открыл глаза. Напротив его сиделтот самый ряженый солдат в варежках. Он, ухмыляясь, постукивал правой рукой по поверхности откидного столика. Потом солдат медленно стянул грязную варежку. Вместо предполагаемой заточки Егор увидел огромный коричневый звериный коготь. Длинный рот ряженого растянулся в кривой улыбке, обнажив редкие, острые, нечеловеческие зубы:

 Неправильно делаешь, Егорка! Сначала хозяин, а уж потом мамки, девки

Коготь мерно стучал по столу: тук-тук, тук-тук, тук-тук

Егор рванулся, закричал и упал с вагонной полки.

 Что, перепил, служивый?  ему помог подняться с пола пожилой мужичок,  ничего-о-о, бывает. А, может быть, с нами выпьешь наливочки за компанию? Ну, ты, брат, даешь! Такого храпака я лет сто не слышал. Познакомься: Катерина, супруга моя. И Алексей, мой зять!

Напротив Егора сидела немолодая женщина и мужчина средних лет. На столике разложена нехитрая дорожная снедь. Ряженого нигде не было.

Глава 4

Уже глубокой ночью поезд прибыл в старинный город. Здесь царствовала настоящая зима. Снег покрыл голую землю пушистым, нарядным одеялом. После Ленинградской слякоти и мокреди Тихвинский легкий морозец казался божьим даром. Высоко в небе ярко сияла россыпь звезд млечного пути. Дышалось легко и вольно. Наконец-то! Только ступив на родную землю, Егор почувствовал настоящую радость встречи с милой родиной. Он спешил домой, где его ждали. Что может быть лучше?

Здесь все было по-прежнему. Казалось, городок обошли беды и перемены, поразившие страну. Река у древнего монастыря затянулась синим ледком, а ивы все так же, как и много лет подряд, склонялись над тихой речкой, о чем-то вспоминая. Сонная купеческая улочка мирно отдыхала после шумного дня да и при свете солнца она частенько подремывала. Провинциальный люд видел десятый сон не имел привычки шататься по ночам. Егор считал шаги и с удовольствием слушал скрип снега под ногами.

Мама открыла сразу, будто специально сидела под дверью. Обняла сына молча, с той особой материнской жадностью, обреченностью, тяжкой долей всех матерей мира. Сыновья никогда не принадлежат матерям. Подрастут и уходят, едва оглянувшись. И возвращаются только для того, чтобы вновь покинуть дом, где выросли, иногда, так и не узнав, что только тут их любят и ждут по-настоящему.

 Ох, какой ты стал, сынок! Какой ты большой. Взрослый какой!  Алла Леонидовна говорила то же самое, что говорят все мамы на свете своим детям при долгожданной встрече,  ты знаешь, я, как телеграмму получила, так от окна и не отходила. Раздевайся, Егорушка. Отдыхай. А я буду тебя кормить!