Лебедева Анна - Пасечник стр 3.

После развода он ощутил на плече чью-то руку:

 Не струхнул, парень, молодец,  Егор увидел широкое, чернобровое лицо с синими-синими глазами,  ты откуда, душара?

 Из Тихвина.

 Да ты че? Земеля! Держись меня, не пропадешь! Ну, бывай,  парень хлопнул ладонью по плечу Егора и отошел неторопливо, враскачку.

Так и познакомились. А потом и подружились. Леха не раз прикрывал Егора от дедов, но и Егор не лыком шит.

Однажды Леха показал фотографию своей невесты Танюшки. И Егор, увидев милое лицо, пропал, раз и навсегда. Огромные глазищи, в пол-лица, загадочная улыбка на полных губах, и волосы Густые, тяжелой копной, длинные, закрученные тугими локонами как у средневековой принцессы.

 Гы-гы,  ни с того ни с сего, сладко сглотнув слюну, зацокал, заулюлюкал Махмут, уроженец солнечного Баку,  ах, какой невест! Я бы ее

Договорить не успел, упал вверх ногами, сраженный тяжелым кулаком Лехи. И тут же образовалась свара: против Пчелина ополчилось четверо человек. Егор, отбросив в сторону драгоценный чинарик, встал рядом с Лехой, спина к спине.

 Ну что, гады? Давайте? Попробуйте!  орал Леха, озверев. Ярко-синие глаза его побелели от ярости. Егор, сплевывая, ощетинился, надежно прикрыв друга с тыла.

Противники, воинственно покричав что-то, не решились приближаться к пацанам.

 Ночью вам кирдык,  пригрозили.

Но ребята не сдались и ночью. Как только над постелью Егора поднялась чья-то тень, он вскочил. В кулаке была зажата отвертка.

 Только подойди, тварь! Воткну в ухо, маму позвать не успеешь!  голос Егора был спокоен. Он не блефовал. Он был готов ко всему.

Больше никто не смел тронуть его. И никому даже в голову не пришло просто повернуть башку в тот момент, когда Леха доставал из кармана фотографию любимой Таньки.

А для Егора началась другая, не менее мучительная жизнь.

Внезапно часть расформировали и отправили из Рослау в СССР. Рухнула Берлинская стена, и советские войска были спешно выведены из Германии. Немцы ликовали, обнимались друг с другом. А Егор переглядывался недоуменно с Лехой.

 Все, дружище, скоро и совок рухнет,  однажды сказал Пчелин. Осенью, дембель, вернусь совсем в другую страну нормальную.

 Да чего там нормального?  спрашивал Егор.

 Да того! Ты дурачок, что ли? Можно будет заниматься бизнесом, человеком стать! Не буксуй, а слушай: отслужишь, в свою деревню не возвращайся. Прямиком шуруй ко мне в Ленинград. Я и адрес тебе оставлю. Вкуриваешь, о чем я?

Егор кивал головой, мол, вкуривает, хотя ни черта не понимал. Ему было по-настоящему страшно и непонятно. Как так, ни с того, ни с сего, вдруг огромная страна развалится на части, как кусок льдины весной? Что будет с людьми? Что будет с ним? Чему радоваться? Казалось, в воздухе висело ощущение катастрофы, упорно надвигавшейся на всех них.

Но Леха был спокоен как удав.

 Приеду, бабло начну заколачивать. На Таньке женюсь. Женюсь, женюсь, куда она от меня денется, з-зараза.

Может быть, он и прав. В Германии Егора поражало все! Аккуратные игрушечные домики с красными черепичными крышами были похожи на иллюстрации из книжки про Снежную Королеву. Утопавшие в розах немецкие строения были огорожены добротными коваными заборчиками. К ним вели аккуратные дорожки, посыпанные разноцветной гранитной крошкой. Егор тянул шею, пытаясь заглянуть в ухоженные дворики местных и чуть не плакал от умиления: почти у каждого хозяина имелся свой личный маленький прудик, в котором лениво плавали лебеди.

В лесу можно было ходить с завязанными глазами: ни одного поваленного дерева, никакого бурелома, словно и не лес это, а чистенький парк. Егор не видел ни мусора, ни бутылок, ни консервных банок. Маленькие косули в белых пятнышках спокойно прыгали по лесным дорожкам, совершенно не боясь человека. А однажды Егор увидел очаровательных полосатых поросят, пересекавших ему путь. Он застыл с открытым ртом, да так и стоял бы, пока Леха не дернул его за руку:

 Дурак, бежим, их мамаша рядышком!

Немецкие деревеньки невозможно было сравнить с русскими селами, словно и не деревни это, а маленькие городки, где имелось все необходимое для нормальной жизни. Все из камня, и дороги вымощены булыжником. Никакой грязи, чистота везде. Почему дома все не так? Ведь у них самая сильная, самая большая страна? Разве можно было их назвать ленивыми людьми? Нет. То и дело по радио с гордостью сообщали об очередном «догнали и перегнали». Советские люди первыми покорили космос, никогда не проигрывали в олимпиадах и боролись за мир во всем мире! А наши ученые? А писатели? Художники, спортсмены, строители, композиторы самые лучшие наши, наши, наши!

Но почему же у наших так плохо устроен быт? Почему у наших не было таких красивых машин и таких нарядных одежд? Почему за любой ерундой нужно было отстаивать огромные очереди в магазинах, с боем доставать, отвоевывать продукты и предметы быта? Господи, какая чепуха И как обидно, что побежденные живут лучше победителей.

Мама Егора, чтобы проводить сына в армию, сбилась с ног. Нужно было накрыть стол, купить вина, собрать сумку в дорогу. А в холодильнике висела мышь. Нет, они не голодали: котлеты, селедку и картошку ели в достаточном количестве. Не было мяса обходились квашеной капустой или винегретом. А иногда макаронами с подливой. По праздникам отрывались, конечно, по полной. Мама припасала к торжественным датам баночку шпрот, финский сервелат, майонез и ананасы. Даже, если и не было дефицитной колбасы, никто не расстраивался. Мать смеялась: сыр и чеснок на кухне королек! И была права.

Яйца с сырной начинкой, курица под сыром с чесноком, гренки, салат красота! Подумаешь, финский сервелат. Невелика потеря!

Бедная мама, тихая, добрая, никому не делавшая зла, милая, хорошая. Отец бросил ее, когда Егорке было лет пять.

 Уехал в командировку,  коротко сказала она сыну однажды.

И командировка отца не кончалась, тянулась долгие годы. А мама, умница и красавица, тянула на себе проклятый быт. Где-то подрабатывала, как-то крутилась и так всю жизнь! Об отце Егор скучал, поначалу плакал и страдал, а потом, повзрослев, вычеркнул его из своей маленькой семьи раз и навсегда. Нет никого хуже предателей. Предатели хуже Гитлера, от таких отрекаются. Вот и Егор отрекся. С мамой жилось спокойно и весело, а летом ему спокойно и привольно жилось у бабушки в деревне.

Воля вольная: реки, озера, леса и поля! Бабанька, такая же кроткая и тихая, ни в чем внука не ограничивала, только бы не забывал к ужину прибегать. И все лето: рыбалка, ночное с пацанами, сенокос, грибы-ягоды! И каждый день праздник. Вокруг просторы, красота, веющая могучей силой огромной, великой страны! И Егор гордился Родиной. В шесть утра по радио звучал гимн СССР, и он, худенький, лопоухий, вскакивая с постели, слушал музыку стоя!

И в армию мама отправила сына честь по чести! Даже извернулась: раздобыла где-то ящик вина! По талонам достала для проводов в армию стол заказов предоставлял такую неслыханную роскошь.

 Еда вещь нужная, но это не главное,  опять смеялась она.

А потом, проведя по сыновьей щеке своей теплой ладонью, вдруг заплакала:

 Служи, Егорушка! Оставайся человеком! Помни, нужно всегда оставаться человеком!

А Дашка, его девчонка, обливаясь слезами, обещала солдата честно ждать. Как и положено ждать солдата невестам.

И Егор старался быть человеком. И вдруг такое Неужели все, во что он верил, оказалось миражом, обманом, бредом сумасшедшего? Неужели прав Леха? Неужели он тот самый, новый человек, которому следовало заменить поколение наивных и счастливых в своем неведении советских людей? Неужели таким, как Пчелин, достанется все: и страна, и богатства, и радость? И Таня?

А у Егора ныло, обливалось кровью сердце. Он ненавидел лучшего друга Леху с такой силой, что становилось жутко. Ненавидел за Таню. За любимую, нежную Таньку, в которую втрескался с первого взгляда. И самое обидное, что она даже не была Лехе невестой: это дружок так сам решил. И теперь, дембельнувшись, он обязательно ее завоюет. Такой он человек: что его то ЕГО. В такие минуты Егор хотел убить Леху. Убить и закопать глубоко авось в этом бардаке никто его не схватится.