Васина Софья - Комплекс прошлого стр 10.

 Лорен,  крикнул кто-то.

 Да, что?

Мужчина протиснулся сквозь ветви. Он был одет в синий комбинезон наших ремонтников, наполовину снятый. Как у кинозвезд, которыми в том году были оклеены стены нашего общежития Брэда, Лео и Джонни,  его волосы, как занавески, падали на обе стороны, разделенные посередине пробором.

 Поторопись, твою мать,  сказал он и остановился как вкопанный.

Он осмотрел меня с ног до головы мешковатую мужскую рубашку, снятую с отца, в которую я была одета, туфли, которые мать заставляла меня полировать,  и его челюсть напряглась. Я неловко села на мешочке с фасолью, обняв колени.

 Лорен, пошевеливайся,  приказал он.

Потом он ушел.

Лорен закатила глаза. Она перекинула сумку через плечо, ее белые волосы струились по спине.

 Это мой брат Стюарт. Увидимся как тебя зовут?

 Джо.

Горожанка снова закатила глаза.

 Серьезно, как твое настоящее имя?

Привычка использовать мужские имена была одной из особенностей Божественных, о которой этим летом широко сообщалось в прессе. Таблоиды, в частности, посвятили целую страницу теме наших прозвищ, подчеркнув тот факт, что за три года, проведенные Джерри в нашей школе, она ни разу не получила и не дала себе прозвища, указывая, как они говорили, на остракизм. По правде говоря, у Джерри и так было мальчишеское имя, она была всего в одной букве от мужского Гэри. В отличие, скажем, от моей матери, чьи Божественные друзья до сих пор ласково называют ее Род, Джерри [18][19]недолго поддерживала правила этой игры. Но это было для нее типично.

Девушка из Короля Эдмунда нетерпеливо щелкнула языком.

 Жозефина,  призналась я.

 Тогда увидимся, Жозефина. Я Лорен.

«Лоуренс,  подумала я.  Ларри. Лен».

Она отсалютовала мне пальцем. Я не смогла решить, иронизировала она или нет. К тому времени во рту уже так пересохло, что я чувствовала каждый его уголок, а мои ноги, передавленные от сидения на мешке с фасолью, были согнуты в детской позе коленями к носу.

 Спасибо за сигарету. Я отплачу тебе.

 Все в порядке,  сказала я ей. Это была всего одна сигарета.  Не беспокойся об этом.

 Я не крыса.

В ее голосе послышалась резкость, которая заставила меня отказаться от того, что я собиралась сказать дальше.

 Ты спишь там, да?  она указала на церковь Святой Гертруды.

Я кивнула.

 Лорен,  гаркнул ее брат.  Шевелись!

 Что ж, тогда я знаю, где тебя найти, не так ли? Я не забуду.

Когда она пробиралась сквозь кусты, ее засыпало цветами, и я застонала, без сил плюхнувшись обратно на влажный мешок с фасолью.

 Кстати, Жозефина.  Ее голова просунулась в дыру.  Отстойная фотка.

7

Тварь

Я не могу выбросить это из головы.

В первую ночь в коттедже я ворочаюсь, представляя лицо женщины в красной «Мазде», ее губы, искривленные в оскале, будто предупреждали о скором плевке мне в лицо. Я пытаюсь вспомнить. Чтобы понять, каким я тогда была человеком. Почему они нас так ненавидели. В чем мы были виноваты.

Но утром Юрген стоит у подножия кровати и держит поднос с завтраком. Он обещает больше никогда не произносить это слово. Божественная.

 Hand aufs Herz,  говорит он.

Положа руку на сердце.

Юрген выглядит таким серьезным, стоя там с распущенными, как у бойскаута, волосами, и в уголках моих губ мелькает улыбка. Я накрываюсь пуховым одеялом с головой, чтобы он не заметил моего смеха. Он ставит поднос на кровать. Просовывает руку под одеяло, прощупывая почву, а затем залезает сам. Кофе остывает, яйца остаются несъеденными.

В тот же день мы покупаем удочку в магазине на пирсе, и я наблюдаю, как мой муж легко перебрасывает ее через плечо, как лассо. Из него получился бы хороший ковбой: щетина на его подбородке, джинсовые рубашки, которые он любит носить, обветренные руки, привычка смотреть вдаль, когда он думает о своей работе. Когда Юрген ловит скумбрию с первой попытки, группа туристов на причале разражается аплодисментами. Он отцепляет рыбу от лески, и скумбрия беспомощно прыгает по бетону, широко раскрыв глаза и дергаясь. Я думала, что он выбросит ее туда, откуда выловил, но Юрген, деревенский мальчик, не задумываясь, снимает сапог и с силой ударяет им один, второй раз, забрызгивая бетон красными каплями. Я задыхаюсь от ужаса.

 Ужин,  объявляет Юрген, и его удочка снова взлетает над водой.

Позже, в крохотной кухне коттеджа, я стою рядом с раковиной, где Юрген чистит свой улов. Я смотрю на застывшие глаза, на изумрудные чешуйки, похожие на блестки, на разрезанные животы, на кровь, которая сочится из-под жабр. Юрген мычит себе под нос. Он режет лимон, затем накрывает на стол. Я смотрю и смотрю. Тварь.

На протяжении всего отпуска Юрген заметно избегает любых упоминаний о моем подростковом возрасте или о женщине в красной машине, оскорбившей меня. Во время наших дневных прогулок мимо деревенской школы он отводит глаза и смотрит на море так пристально, что мне приходится сдерживать хихиканье при виде его торжественного лица. Наконец, в наше последнее утро, он делает последний снимок нас двоих, стоящих перед загородным домом: наши головы прижаты друг к другу, его рука протянута. А после мы с грустью оставляем ключи на кухонном столе и закрываем за собой дверь. Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, как коттедж ускользает из поля зрения, отчего мой желудок болезненно скручивается. Тварь. Я хочу нажать на тормоза, состариться с Юргеном в этой глухой рыбацкой деревне. Остаться здесь. Недосягаемыми, неизвестными, скрытыми от этого мира.

 О чем задумалась?  спрашивает Юрген, касаясь моей щеки.

Я вздрагиваю, машина отклоняется в сторону.

 Ни о чем,  говорю я, не сводя глаз с дороги.  Ни о чем.

Через неделю после нашего медового месяца я стою на чердаке в коттедже моей матери в Суррее, перебирая коробки, которые не поместятся в нашей лондонской квартире. Снаружи Юрген помогает Род раскапывать огород. Из низкого окна с фронтоном я вижу рельеф мышц на его спине, когда он вонзает лопату в липкий ком земли и легко переворачивает его как по маслу. Моя мать, смущенная атлетичностью Юргена, вспоминает старые привычки отбрасывает вбок волосы, хихикает. Насколько я знаю, у нее никого не было с тех пор, как девять лет назад умер мой отец. Она идет по клумбе, указывая на что-то Юргену граблями. Подхваченная ветром, улетает баночка йогурта, мать порывается за ней и ловит ее, как игрок в лакросс. Я утыкаюсь в шкафчик и достаю документы. Род, с ее более радужным взглядом на те времена, когда она была божественной Божественной, хранит пачки моих писем, тайно извлеченных из кухонного мусорного ведра, оказавшихся там во время уборки после окончания университета. Я бросаю их на пол и сажусь в окружении вещей, напоминающих мне школьные дни: писем, отчетов и фотографий за год, папки с вырезками, в которой заголовок первой страницы пожелтевшей газеты кричит: НОЧЬ УЖАСА.

Между страниц моей старой Библии проскальзывает письмо.

Моей дорогой, моей возлюбленной: детка, я схожу с ума от тоски по тебе, люблю тебя на веки вечные. Я в шоке от пылкости письма. Девушка, лица которой я даже не могу вспомнить. Высушенные цветы, приклеенные к бумаге, картинки с сердечками и поцелуями, оставленными помадой.

Я смотрю на незнакомую фотографию, на которой я обнимаю двух девочек из моего пансиона. На мне мужской кардиган, черные легинсы и бордовые лоферы с монеткой под язычком. На моей шее кожаное колье с синим скарабеем. Мои волосы падают на половину лица. Я выгляжу сознательно мрачной: Божественные никогда не улыбались на фото. Поднимая фотографию к окну, я присматриваюсь к обувному дереву на заднем плане, замечаю теннисные корты и увитую плющом церковь Святой Гертруды на фоне. Затем я впервые вижу там, в заштрихованном окне нашего старого общежития, очертания головы Джерри Лейк. Ее курносый нос, выступающий подбородок, обвиняющий взгляд. Одной рукой она упирается в бедро, другой показывает мне средний палец.