Всего за 199 руб. Купить полную версию
Ну, смотри, мам, не ругай потом меня, если в кастрюльке ничего не останется.
Ешь, ешь, улыбка, возникшая на лице матери, исчезла.
Ты чем-то озабочена, мам?
Озабочена, сказала мать. Наш госпиталь командование фронта решило перевести на север. На сборы дали два дня.
У Вольта из руки чуть ложка не выпала.
Вот те, бабушка, и Юрьев день, мигом осипшим голосом проговорил он. А как же я?
Оставлять тебя в Ленинграде одного не хочу, здесь ты очень быстро дойдешь до ручки А взять с собою не могу не положено, мать вздохнула, в голос ее натекла сырость, пробовала уговорить начальника госпиталя ничего из этого не получилось: госпиталь не имеет права даже иметь своего сына полка, мать умолкла, перегнулась через стол, со вздохом погладила Вольта по щеке. Оставлять тебя здесь равносильно смерти.
Вольт ощутил, как что-то невидимое, жесткое перетянуло ему горло, к такому сюжетному повороту он не был готов совсем не ожидал, что жизнь его может сделать такой крутой поворот. Освобождаясь от обжима, сдавившего ему шею, он покрутил головой, пошмыгал носом вел себя, как юный детсадовец, но он уже не был юным, матери показалось, что она даже видит в его голове серебристые нитки.
Что делать, мам? Вольт залез платком под оправу очков, протер стекла.
Я думаю так: ты поедешь с госпиталем до конечного пропускного пункта на Ладожском озере Ладогу мы пройдем колонной на машинах, дальше придется разделиться: мы уйдем на север, а ты на юг
Как так? не понял Вольт.
Очень просто. Ты поедешь в Среднюю Азию, там у тебя живет двоюродная тетка. Она и подкормит тебя, и на ноги поставит, и подлечит, если понадобится, она хороший врач Поедешь не один.
С кем же?
С детской группой, которую также вывозят из Ленинграда. Готовься, сын.
Мам, а как же ты?
За меня не беспокойся, я в составе госпиталя Не пропаду.
Новость насчет отъезда в Среднюю Азию произвела на Вольта впечатление оглушающее, он еще никогда так далеко не ездил, только в пионерский лагерь за тридцать километров от города Но тридцать километров по сравнению с дорогой в Среднюю Азию это так себе, мелочь, это даже поездкой считать нельзя.
Услышав эту не самую лучшую новость, в прихожей с подстилки поднялась Лада, заскулила обеспокоенно. Через несколько секунд она нарисовалась на кухне.
Лада, дружочек мой надежный, Вольт потянулся к овчарке, обхватил ее за голову, потрепал уши. Мам, а Ладу я могу взять с собою?
Нет. Этот вопрос я тоже проговаривала Лада служебная собака, она должна остаться в Ленинграде это раз, и два ты ее не сможешь увезти так далеко И кормить ее тебе будет нечем.
Вольт шумно втянул в ноздри воздух ему показалось, что от острого обидного ощущения, возникшего внутри, с ним что-то произойдет, но не произошло он закрылся, с трудом сдерживая себя В следующее мгновение потряс головой, вышибая изнутри боль, обиду, не вышиб и прижался к собаке:
Эх, Лада, прошептал он, сглотнул что-то соленое, натекшее в рот, снова потряс головой. Как же ты будешь жить без нас?
Не волнуйся, Вольт, попыталась успокоить его мать, Ладу возьмет к себе инструктор питомника.
Это объяснение Вольта не успокоило, он почувствовал, как в глотке у него вспух соленый пузырь расстроился он, сильно расстроился.
Нельзя сказать, что он много занимался Ладой, к сожалению, не очень много; чему-то, конечно, учил, натаскивал, заставлял бегать и ползать с миной на спине, как это было в школе, где собак учили уничтожать немецкие танки, важнее было другое Лада стала частью его жизни. Вообще в их доме она сделалась полноправным членом семьи, теплым преданным существом, без которого Вольт даже дышать, наверное бы, не сумел Да и мать жизни своей без казенной собаки тоже не мыслила.
Эх, Лада, Лада, он вновь обнял собаку. Ему захотелось заплакать
Улегся он в постель в вечерней темноте, равнодушно прислушиваясь к лёту снарядов, к тому, что происходит за стенами дома, отметил, что немцы сделали несколько внеочередных залпов обычно они этого не делали, видать, план недовыполнили, сволочи, а очнулся, когда было уже светло, на улице громко разговаривали люди, вывезшие из дома мертвеца.
Все это время Вольт не спал, ни одной минуты не спал пребывал в каком-то странном прозрачном состоянии.
Уезжать Вольту из Ленинграда не хотелось Но и оставаться тоже не хотелось, вот ведь как. И потом, он очень боялся за мать госпиталь ведь перемещался в прифронтовую зону, а это в несколько раз увеличивало возможность погибнуть. Не дай бог, мать попадет под какую-нибудь мину или шальную пулеметную очередь А с другой стороны, чего теперь бояться? Есть же пословица: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать», судьбу обмануть никому не дано и последнего шага в жизни не избежать.
Вопрос лишь во времени неведомо, когда это произойдет. С другой стороны, ежу понятно чем позже произойдет, тем лучше
Днем в дверь квартиры Сусловых постучали.
Вольт, открой! прокричала мать с кухни, ночью ей предстояло заступать на дежурство последнее на старом месте, в госпитале, и ей дали два часа на отдых. Сын открыл, увидел за порогом незнакомого седого человека с черными петлицами на бушлате Лейтенант инженерно-технических войск, староват был лейтенант для своего звания, в его возрасте люди уже носили полковничьи шпалы.
Вольт понял, в чем дело, и спросил хмуро:
Вам кого?
Мне? Собаку породы «западноевропейская овчарка» по имени Лада. Лицо у лейтенанта было невеселым, каким-то желтушечным, словно бы он только что переболел печеночной хворью. Вполне возможно желтухой.
А бумага у вас это самое бумага на Ладу есть? лейтенант с черными петлицами Вольту не понравился.
Есть, спокойно и очень равнодушно отозвался пришедший. Он хорошо понимал, что происходит на душе у паренька, стоявшего перед ним, но до понимания этого не опустился И уж тем более не опустился до того, чтобы посочувствовать ему.
Вы это Покажите ее, попросил Вольт.
Лейтенант залез под борт бушлата, достал из кармана гимнастерки сложенную в несколько раз бумагу, протянул, Вольт взял ее, развернул, постарался сделать важную «морду лица», но не смог, и прочитать ничего не смог строчки перед глазами начали двоиться, поползли в разные стороны. В глотке возник ком, Вольт протестующе потряс головой, но в следующий миг отдал незваному гостю бумагу и сделал шаг в сторону:
Проходите!
Лейтенант безошибочно, без всяких подсказок направился в место, где лежала Лада. Взгляд ее глаз был угрюмым, Вольт это засек, склонился над собакой.
Обхватил ее за голову.
Лада, прости, прошептал он едва слышно. Мы с матерью уезжаем.
Лейтенант прицепил к ошейнику Лады поводок, скомандовал жестким голосом:
Пошли!
Счас! Погодите, пожалуйста, Вольт своей головой прижался к голове Лады, сглотнул что-то тугое, соленое, возникшее во рту, прощально потрепал собаку за уши, затем ткнулся губами в Ладин лоб.
У меня нет времени, жестким, словно бы вымороженным голосом произнес лейтенант на Вольта он уже не обращал внимания, только на собаку. В глазах собачьих неожиданно возникли слезы Пошли! с силой дернул поводок.
Через минуту Лада и лейтенант уже находились на улице, по которой с тонким надрывным стоном проезжала полуторка-труповозка.
Состояние у Вольта было такое, да еще подогретое надрывным звуком, что хоть плачь
Он с трудом сдерживал слезы, подступившие к горлу, в висках громко колотились яростные обиженные молоточки.
Из Ленинграда выехали на рассвете, когда тоненькая рыжая полоска зари возникла над краем земли и наметила линию отрыва от далеких неровных очертаний горизонта, видимость была хорошей, погода, наверное, тоже будет хорошей, так что следовало опасаться немецких самолетов: «мессеров» и лаптежников «юнкерсов», летавших с тяжелыми, по-коровьи неловко раздвинутыми ногами шасси. Шасси у «юнкерсов» не убиралось.