Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Так, к великому сожалению Джейкоба, думали все жители одного маленького городка, и последними, что четыре месяца назад заказывали в его типографии, были две тонкие брошюры. Да и то, это всего лишь кулинарные рецепты рыбных блюд. Поэтому всё, что мог себе позволить на обед мистер Мальковский, была вовсе не рыба, как вы, уважаемый читатель, могли подумать. Его нехитрая порция умещалась на маленькой ладошке ребёнка. Такой размер трапезы был равен половине рациона обычной горожанки. На белой тарелке с голубой, местами поцарапанной каёмкой, как бы насмехаясь над Джейкобом, вальяжно перекатывались с места на место три чёрненькие толстенькие маслинки, которые залежались в жестяной банке, чья крышка поржавела от влаги. Мистер Мальковский не любил этот деликатес, поэтому долго откладывал его на чёрный день. И вот, такой день настал, накануне он заплатил за жильё, так что последние сбережения, отложенные ещё с лучших времён работы типографии, закончились.
Но Джейкоб нисколько не унывал по этому поводу, ведь у него в руках была весьма ценная покупка, а значит и сытный обед. Вернувшись домой, хозяин небольшой квартирки снял намокшее пальто, повесил его на вешалку, стянул с себя ботинки и мокрые носки прохудившаяся в нескольких местах подошва изрядно пропускала влагу и прошёл на кухню. Он быстро ополоснул руки, вытер их чистым, но от времени пожелтевшим полотенцем и открыл пакет. Причмокивая и смакуя приятную трапезу, Мальковский положил на тарелку два ломтика сыра, а остальные два убрал в холодильник. Теперь очередь дошла до ароматных сосисок, запах которых доносился даже из бумажной обёртки. Он с наслаждением развернул её, глубоко вздохнул, а затем так ласково, будто увидел перед собой лицо миссис Томпсон, улыбнулся перед ним лежали не две сосиски, как он заказывал, а три. Джейкоб хорошо понимал, что доброй женщиной руководила не жалость, а чисто человеческое сочувствие и желание помочь. Да, гордость его могла вскипеть, но ведь и сам он отличался благодушием, поэтому с благодарность принял от продавщицы знак доброй воли, две сосиски выложил на тарелку, а одну убрал в холодильник вслед за сыром теперь у него будет и ужин. Затем он пошарил рукой в хлебнице и, зная, что у него осталась там заначка, довольно улыбнулся. Ведь сегодня на обед помимо чёрных шариков-маслинок, деловито перекатывающихся по тарелке, мистер Мальковский добавил два кусочка хлеба чёрного, как вы уже могли догадаться. Бедные, они скромно устроились рядом с маслинками, а два тоненьких ломтика сыра гордо на них возлежали, тщетно стараясь покрыть всю поверхность так, чтобы хоть немного порадовать одинокие кусочки. А благодаря щедрости миссис Томпсон, возглавляли всю трапезу две его самые любимые особы толстенькие хотя, может, это он так их представлял розовые сосиски. Джейкоб с наслаждением одну съел сам, а вторую, разделив на две части, положил в пакет.
Но такие лакомства он, к сожалению, покупать себе уже не мог. Разве ему было на что? Последние деньги сегодня он заплатил за воду и свет, и теперь даже сахар и соль вчера вечером закончились. Жаль, ведь сладкий чай так радовал одинокими вечерами.
Кстати, стукнул себя по лбу Мальковский, словно обращаясь к какому-то невидимому другу, я тут прочёл на днях преинтересную статейку. В ней говорилось, что сахар портит вкус чая. Значит, наконец-то я смогу попробовать настоящий его вкус.
Довольно ухмыляясь, Джейкоб закончил свою приятную трапезу, вытер рукой, за неимением салфетки, рот, выкинул кожуру и косточки от маслинок в мусорный пакет и взял его с собой, чтобы отнести в контейнер, стоящий на улице. Уже надевая пальто, он вдруг о чём-то вспомнил, вернулся на кухню и взял предварительно положенную в пакет сосиску. Со спокойной душой мистер Мальковский вышел из дома. Он спустился на крыльцо и по обыкновению кивнул и улыбнулся соседкам со второго этажа, которые, как бывало в это время дня, пили чай, уютно устроившись на балконе.
Миловидная вдова, провожавшая его более нежным, чем у собеседницы взглядом, со вздохом поправила свою причёску, откусила кусочек шоколадного печенья, сделала глоток кофе и задумчиво произнесла:
Ах, Люсия, вот ты всё бубнишь, что у него денег нет, счёт в ресторане не оплатит, она на секунду замолчала, да, я и сама знаю, что это так. Что уж говорить.
Женщина, надо сказать, весьма привлекательной наружности, но более внушительной, чем у мистера Мальковского комплекции, печально вздохнула. Собеседница, же, казалось, будучи знакомой с симпатией подруги, только молча улыбалась. Затем миссис МакКонвил вновь перевела взгляд в сторону завернувшего за угол мужчины и мечтательно продолжила:
А вот возьму я его в Вегас, куплю ему эти фишки, это не важно, махнула она рукой, а вдруг он выиграет такой куш, что уж и не стыдно на людях будет вместе показаться? Вернёмся в открытом Феррари, а? подмигнула она.
Миссис МакКонвил давно положила глаз на Мальковского: высокий еврей был весьма недурён собой. Но нисколько нескрываемая бедность неудачливого бизнесмена отпугивала даже самых пылких воздыхательниц. Коих, впрочем, было не слишком много.
Ну что же я могу поделать? жаловалась она каждый день подруге и, печально вздыхая, провожала влюблённым взглядом шедшего на работу Джейкоба. Как я заведу отношения с таким бедняком? Это же сплошное чудачество!
После этих слов статная женщина с густыми каштановыми волосами всякий раз гордо отбрасывала назад волнистый локон волос, сопровождая это действие глубоким вздохом.
Чудачество, да и только, раздосадовано повторяла она.
Разумеется, это было бы чудачеством. А миссис МакКонвил никогда чудачкой не была. При всей своей любви к ярким экстравагантным нарядам она была благоразумной, в каких-то моментах даже слишком благоразумной женщиной. Прекрасная вдова ещё со времён замужества составляла обеденное меню на неделю и ни разу за шестнадцать лет от него не отошла. Даже ни один самый простой ингредиент не был изменён. Поэтому хвалёное благоразумие не позволяло миссис МакКонвил решиться на сближение с мистером Мальковским.
А Джейкобу это было на руку. Казалось, его не интересовало ничего, кроме типографии, где он проводил целый день и позволял себе отлучиться лишь на обед или навестить крестника. Но, несмотря на каждодневный труд, его дело никак не приносило доход. Все советы родственников закрыть типографию альтруист отметал с яростью, давая волю своему безграничному, а порой даже чересчур фанатичному чувству любви. Ведь типография служила ему верой и правдой целых десять лет. И пусть она не приносила прибыли, не кормила Джейкоба, зато духовную пищу давала сполна.
Поэтому, казалось, Мальковский был привязан к своей типографии больше, чем к женщинам. Она, по крайней мере, не скандалила и не била посуду, которой в доме и без того было мало. Особенно мало её стало после ухода бывшей жены, которая любила в порыве гнева замахнуться какой-нибудь кружкой на бедного Джейкоба, никак не реагировавшего на подобные спектакли. Так Розочка и ушла от него, когда поняла, что посуду бить бесполезно, да и уже почти ничего не осталось. А бить своего высокого мужа было вовсе бессмысленно и неразумно.
Ну, вот что ты за гигантище? часто ворчала она. Сам еврей, а ростом с викинга. Да и нравом совсем не еврейским выдался, вон какой неудачник, концы с концами свести не можешь. Если все были бы такими, как ты, одной манной небесной и питались бы.
Да, Мальковский внешне был весьма нетипичным евреем. Рост под метр девяносто, волосы светлые, глаза голубые одним словом, когда он появился на свет, родители испугались, что их ребёнка подменили в роддоме. С самого детства он проявлял щедрость по отношению к окружающим: идёт со школы с бутербродом в руках проголодался после пяти уроков и видит: на скамейке сидит бездомный в ободранных штанах и с протянутой рукой, сразу ему и кладёт в неё свой хлеб с колбасой. А если дело касалось контрольных, то его тетрадь по литературе сразу отправлялась кочевать по всему классу не дай бог, кто-то из-за плохой оценки тумаков дома получит. К тому же Джейкоб пошёл против своей природы не только внешне, но и внутренне. Он был настолько непредприимчивым ребёнком, что обескураживал своих обеспокоенных родителей. Но, несмотря на этот неутешительный факт, благородная чета Мальковских верила, что с годами семейная кровь в жилах единственного сына забурлит по-настоящему.