Всего за 724.9 руб. Купить полную версию
Разумеется, метафизик не преминул осведомиться о причине столь странного явления, и ответ его величества отличался прямотой, достоинством и убедительностью.
Глаза! Любезный Бон-Бон, глаза, говорите вы? О! А! Понимаю! Нелепые рисунки, распространенные среди публики, дали вам совершенно ложное представление о моей наружности, правда? Глаза!.. Да! Глаза, Пьер Бон-Бон, должны находиться на своем месте, то есть в голове. Вам тоже необходимы эти оптические аппараты, но, уверяю вас, мое зрение острее вашего. Вон я вижу кошку в углу хорошенькая кошечка, взгляните на нее, вглядитесь хорошенько! Что же, Бон-Бон, видите вы ее мысли, мысли? Я подразумеваю идеи, размышления, которые зарождаются под ее черепом? Ведь нет, не видите? Она думает, что мы восхищаемся длиной ее хвоста и глубиной ее ума. Сейчас только она решила, что я в высшей степени представительная духовная особа, а вы самый поверхностный из метафизиков. Как видите, я не вовсе слеп; но при моей профессии глаза, о которых вы говорите, были бы только помехой; они каждую минуту рисковали бы быть выколотыми железным шестом или вилами для поджаривания грешников. Но вам эти оптические приборы необходимы. Ну и пользуйтесь ими, Бон-Бон, как можно лучше; мое же зрение душа.
Тут посетитель взял бутылку, налил стакан Бон-Бону и попросил его пить без всякого стеснения и вообще быть как дома.
Умную книгу написали вы, Пьер, продолжал его величество, дружески хлопнув по плечу нашего приятеля, который меж тем осушил стакан, который налил ему гость. Умную книгу вы написали, честное слово. Она мне очень понравилась. Изложение, впрочем, могло бы быть лучше, и многие из ваших взглядов напоминают Аристотеля. Этот философ был моим закадычным другом. Я любил его за невозможный характер и смелое вранье. Во всех его писаниях есть только одна верная мысль, да и ту я подсказал ему, сжалившись над его глупостью. Полагаю, Пьер Бон-Бон, вы знаете, о какой возвышенной моральной истине я говорю.
Не могу сказать, чтобы я
В самом деле! Так вот: это я надоумил его, что, чихая, люди высмаркивают из носу лишние мысли.
Без сомнения, это уэ (икает) совершенно верно, сказал метафизик, наливая себе еще стакан и предлагая гостю табакерку.
Был там еще Платон, продолжал его величество, скромно отклоняя табакерку и комплимент, был там еще Платон, к которому я тоже чувствовал дружеское расположение. Вы знакомы с Платоном, Бон-Бон? Ах да, виноват. Однажды он встретился со мною в Афинах, в Парфеноне, и признался, что ему смертельно хочется раздобыть идею. Я посоветовал ему написать о nouz estin auloz [45]. Он обещал сделать это и пошел домой, а я полетел к пирамидам. Но совесть мучила меня за то, что я сказал истину, хотя бы ради друга. Я вернулся в Афины и явился к философу в ту самую минуту, когда он писал «auloz». Толкнув пальцем ламбду (Λ), я опрокинул ее вверх ногами. Вышло «o nouz estin augoz» [46] положение, ставшее, как вам известно, основной доктриной метафизики.
Были вы когда-нибудь в Риме? спросил ресторатор, прикончив вторую бутылку шампанского и доставая из буфета шамбертен. Только раз, monsieur Бон-Бон, только раз. Это случилось, продолжал дьявол, точно цитируя из книги, это случилось в эпоху анархии, длившейся пять лет, когда республика, оставшись без должностных лиц, управлялась исключительно трибунами, не облеченными притом исполнительной властью. В это-то время, monsieur Бон-Бон, и только в это время я был в Риме, так что не мог познакомиться на земле с философией римлян.
Что вы думаете Что вы думаете уэ!.. об Эпикуре?
О ком? с удивлением переспросил дьявол, неужто вы решитесь в чем-нибудь упрекнуть Эпикура? Что я думаю об Эпикуре? Поймите меня, сударь, ведь «я» и есть Эпикур! Я тот самый философ, написавший триста трактатов, о которых упоминает Диоген Лаэрций. Это ложь! сказал метафизик, которому вино немножко ударило в голову.
Очень хорошо! Очень хорошо, сударь! Прекрасно, сударь! отвечал его величество, крайне польщенный.
Это ложь! повторил авторитетным тоном Бон-Бон, это уэ! ложь!
Хорошо, хорошо, будь по-вашему! сказал дьявол миролюбиво, а Бон-Бон, чтобы отметить победу над его величеством, счел своим долгом прикончить вторую бутылку шамбертена.
Как я уже сказал, продолжал посетитель, как я заметил несколько минут тому назад, многое в вашей книге чересчур вычурно, monsieur Бон-Бон. Что вы порете, например, о душе? Скажите, пожалуйста, сударь, что такое душа?
Душа, уэ душа, ответил метафизик, заглядывая в свою рукопись, бесспорно
Нет, сударь!
Без сомнения
Нет, сударь!
Неоспоримо
Нет, сударь!
Очевидно
Нет, сударь!
Неопровержимо
Нет, сударь!
Уэ!
Нет, сударь!
И вне всяких споров
Нет, сударь, душа вовсе не то! (Тут философ, бросив на собеседника злобный взгляд, поспешил положить конец спору, осушив третью бутылку шамбертена.)
В таком случае, уэ скажите, пожалуйста, что же, что же такое душа?
Ни то ни се, monsieur Бон-Бон, отвечал его величество задумчивым тоном. Я пробовал, то есть, я хочу сказать, знавал очень плохие души и очень недурные. Тут он причмокнул губами и, машинально схватившись за книжку, высовывавшуюся из кармана, страшно расчихался. Потом продолжал: Душа Кратинуса была так себе; Аристофана вкусна; Платона превосходна, не вашего Платона, а комического поэта, от вашего Платона стошнило бы Цербера фа! Затем, позвольте! были там Невий, и Андроник, и Плавт, и Теренций! Были Люцилий, и Катулл, и Назон, и Квинт Флакк, милый Квинтик, как я называл его, когда он потешал меня своими песенками, а я поджаривал его так, шутки ради на вилке. Но у этих римлян не хватает букета. Один жирный грек стоит дюжины римлян, к тому же он не скоро портится, чего нельзя сказать о квиритах Попробуем-ка вашего сотерна.
Между тем Бон-Бон оправился и, порешив nil admirari [47], достал несколько бутылок сотерна. Он, однако, услышал странный звук: точно кто-то махал хвостом. Философ сделал вид, что не замечает этого крайне неприличного поведения его величества, и ограничился тем, что дал пинка собаке и велел ей лежать смирно. Посетитель продолжал:
Я нахожу, что Гораций сильно отзывался Аристотелем. Я, знаете, обожаю разнообразие. Теренция я не мог бы отличить от Менандра. Назон, к моему изумлению, оказался тот же Никандр, хотя и под другим соусом. Вергилий напоминал Теокрита, Марциал Архилоха, а Тит Ливий был положительно вторым Полибием.
Уэ! ответил Бон-Бон.
Но я питаю склонность, monsieur Бон-Бон, я питаю склонность к философам. А с вашего позволения, сударь, не каждый черт, я хочу сказать, не всякий джентльмен сумеет выбрать философа. Длинные нехороши, и самый лучший, если его не облупить хорошенько, отзывается желчью.
Облупить!
То есть вынуть из тела.
А как вы находите, уэ! врачей?
И не говорите! Тьфу! Тьфу! (Его величество вырвало.) Я раз только попробовал одного, этого шельму Гиппократа, и вонял же он ассафетидой!.. Я простудился, промывая его в Стиксе, и в конце концов схватил холеру.
Жалкая уэ! тварь, воскликнул Бон-Бон, микстурное отродье!
И философ уронил слезу.
В конце концов, продолжал посетитель, в конце концов, если чер если джентльмен хочет оставаться в живых, ему нужно-таки поработать головой; полное лицо у нас явный признак дипломатических способностей.
Как так?
Видите ли, нам приходится подчас терпеть крайний недостаток в съестных припасах. В нашем знойном климате душа редко остается в живых долее двух-трех дней, а после смерти, если не посолить немедленно (соленые же души невкусны), она начинает припахивать понимаете, э? Когда души достаются нам обыкновенным путем, больше всего приходится опасаться гниения.
Уэ! уэ! Боже мой! Как же вы изворачиваетесь?
Тут железная лампа закачалась с удвоенной силой, а дьявол подскочил на стуле; однако, слегка вздохнув, оправился и только заметил вполголоса нашему герою: