Всего за 300 руб. Купить полную версию
С Богом, благословила меня Айрис. У вас всё обязательно получится, не сомневайтесь.
От неё исходило такое тепло, что я вдруг успокоилась и отчётливо поверила в благополучный исход дела. Видимо, способность утешить одним своим видом тоже входила в секреты ремесла, позволявшего Айрис видеть перспективу дальше сиюминутных обстоятельств. Я махнула ей рукой и стала спускаться по лестнице.
Впереди была осень а значит, оставалось достаточно времени, чтобы подготовиться к зиме.
Не пропадём.
Цикл «Мужские рассказы»
Волк на цепи
В наступающем сумраке на снегу мелькали быстрые тени: наша стая пыталась уйти в лес. Потом был грохот выстрела и вспышка рядом, жгучая боль и я перевернулся прямо на бегу. Меня ударило под лопатку и сбило со всех четырёх лап, мгновенно оглушив, а когда я очнулся, рана кровоточила вовсю. Я дотянулся до неё языком и начал лизать, и только тут понял, что лежу в конуре на вонючей соломе, оставшейся, видно, после какой-то суки, а на шее у меня цепь и ошейник. Встать я не мог и чуть не взвыл от боли, когда попробовал повернуться. Глаза сами закрылись, и я надолго ушёл во тьму.
Это было поздней осенью, и выстрелы тогда гремели по всей округе. Мою стаю, видимо, дочиста перебили, потому что обложили нас славно и гнали с умом, зная наши повадки.
Это была не первая и не вторая облава, в которую я попадал. Я всегда умел найти выход флажков я давно уже не боюсь, а между охотниками существует мёртвая зона, где они не могут выстрелить навстречу друг другу. Именно в такую щель между номерами я и хотел проскочить. Выпавший снег был глубоким, лапы вязли, но другого пути не оставалось: только через сугробы, среди деревьев в просвет, а потом уйти за редким кустарником к лесу.
Я видел, как застрелили мою волчицу, но скулить по этому поводу не было времени. Нас убивали, и всполохи выстрелов рвали вечернюю полутьму. Я не стал бы жалеть человека, окажись против него со своей стаей, когда нам хотелось жрать: законы в лесу действуют простые. Но убивать ради забавы на такое способен только человек.
Думать обо всём этом было некогда. Я подобрался и кинулся вперёд, решив, что путь открыт, но обманулся. Охотник, на которого я выскочил, умел ждать: он стоял, почти закрытый деревом, так что я заметил его только в последнюю секунду. Потом меня ударило и поволокло, лопатку пронзила боль, а после тот, который стрелял, привёз меня, раненого, к себе чтобы посадить на цепь и оставить во дворе вместо сторожа. Волк не собака, так что ясно: во двор к хозяину не сунутся. Позвали ветеринара, тот вынул пулю. Нужно было лишь, чтобы я как-то оклемался, поэтому меня долгое время кормили и не трогали.
Теперь стоит зима, и рана понемногу зажила, хотя ещё тянет. Я вполне могу стоять на ногах и, чуть хромая, передвигаюсь с каждым днём лучше и быстрее. Каждое утро хозяин приносит мне миску с едой не худшая, прямо скажем, жратва: от его охотничьих трофеев остаётся хорошее мясо. Он ставит миску возле будки, я уволакиваю еду внутрь и там всё съедаю. Хозяин наблюдает за этим, приближаясь иногда на длину вытянутой руки. Я смотрю на него жёлтыми, как у всего моего племени, глазами и слабо рычу. Пусть он думает, будто выздоравливаю я медленно.
Каждую ночь я раз за разом дёргаю цепь, которой прикован к своей будке. Я дёргаю её сильно, и дужка на ошейнике начала понемногу разгибаться. Я встаю на четыре свои лапы, выхожу из будки, натягиваю цепь и, налегая всем телом, пытаюсь разогнуть крюк, за который меня пристегнули.
Я знаю, что однажды я окончательно разогну его, дёрнув посильней, и стряхну с себя цепь и ошейник. Но это вовсе не значит, что я тут же прыгну через забор и уйду в лес: мне ещё нужно свести кое с кем счёты.
Хозяин думает, будто прострелил мне лопатку и навсегда сделал своим рабом. Я полагаю иначе. С каждым днём силы у меня прибывают, ноги становятся крепче, а уж челюсти и подавно. Боль уходит. Вчера я окончательно убедился, что если как следует дёрнуть цепь, крайняя дужка ошейника вылетит напрочь, но время ещё не пришло. Недели мне вполне хватит, чтобы подготовиться, а потом ударить без промаха.
Вчера сын хозяина, восьмилетний щенок, забыл о дистанции длине цепи, которой ограничена моя территория. Он вышел во двор и начал играть. Я мог бы накрыть его и зарезать в два движения, но тогда нужно было бы уходить, не сделав главного.
Главное для меня хозяин, а его щенка можно вообще оставить на потом, это не так уж важно. Я знаю: скоро наступит та самая ночь, когда я очень сильно дёрну за цепь, сорву ошейник и с холодной ненавистью приготовлюсь ждать рассвета.
Как всегда, хозяин утром выйдет во двор в пропахшем пóтом и табаком свитере, держа в руках миску с едой. Он глянет на меня, а я спокойно, с полуприкрытыми глазами буду лежать в конуре, возможно, даже отвернувшись, чтобы он ничего не заметил.
В тот момент, когда он наклонится и поставит миску возле меня, его вздрагивающее горло окажется прямо напротив моих клыков я брошусь неожиданно и стремительно, чтобы сделать всего лишь одно движение и услышать, как он захрипит. Я брошусь молча, чтобы не дать ему времени понять опасность и закрыться рукой, и пока не почувствую хруста хрящей на его кадыке под моими зубами, не глотну его крови не перестану его рвать.
Когда я закрываю глаза, мне всё это снится. Когда я их открываю, начинаю измерять расстояние, необходимое для прыжка и короткого, резкого движения к горлу напротив. Днём я почти не двигаюсь или, нарочно хромая, ковыляю вокруг своей конуры, понуро опустив голову и прикидываясь слабосильным. Ночью я мечусь по двору, насколько позволяет цепь, и дёргаю, дёргаю её, расшатывая слабое звено. Я не устаю от ожидания, потому что уверен в финале, и не обращаю внимания даже на те поганые запахи, которыми полны конура и весь этот двор, не говоря уже о хозяйском доме.
Скоро всё это кончится и лес снова примет меня. Может быть, кто-то из стаи выжил после побоища тогда мы снова начнём охотиться вместе. Если нет, я стану делать это один.
Я лежу на подстилке, брошенной в будку, и наблюдаю за тем, как хозяин ходит по двору. Возможно, он снова собирается на охоту, а значит всё, что давно уже решено, нужно сделать завтрашним утром.
Он ходит по двору, а я смотрю ему в спину не мигая, и у ненависти моей жёлтые глаза.
Эпизод из провинциальной жизни
Отца у мальчишки не было, а мать спивалась. Сам он подворовывал, где-то доставал деньги, приносил домой хлеб, картошку и молоко. Ему было двенадцать лет, о школе он давно забыл и в основном подвизался во дворе выполняя, что поручат старшие пацаны. Другая жизнь в этом городке на окраине страны для паренька исключалась.
Провинцию пропитала тупая жестокость безработицы и отчаяния. Лет двадцать назад здесь ещё дымили трубы комбинатов, впускавших за свои ворота по утрам и выпускавших по вечерам сотни тысяч человек, а теперь каждый существовал как мог. Городишко жил по блатным понятиям, что означало: кто сильнее, тот и прав.
Сейчас стояли осенние сумерки, снег выпал и тут же превратился в слякоть. Мальчишка должен был отнести пацанам пакет размером в два кулака, который ему передали на другом конце города, и шёл, прижимая его под курткой обеими руками к животу. Он проделывал это не в первый раз, маршрут был проверенный, но сейчас становилось холодно, и он решил срезать, чтобы добраться побыстрей.
В переулке, куда он свернул, за ним побежали. Кто это был полиция или парни из чужого квартала, он разбираться не стал и, не раздумывая, прыгнул через забор в соседний проезд. За ним тоже прыгнули, топот приблизился, и теперь паренёк бежал, задыхаясь, по кривым узким улочкам, понимая, что если догонят могут отнять пакет. Тогда ему конец, пацаны не простят: предупреждали заранее.