Сечкина Надежда С. - После пожара стр 10.

 И вы не считаете, что разрешать ему вести эти речи опасно?

Доктор Эрнандес откидывается на стуле.

 Ты действительно полагаешь, что слова Люка несут опасность, или же тебе тяжело их слышать потому, что ты в это не веришь?

Я смотрю на него, а в голове ревет отец Джон: «ЛИШЬ ЕРЕТИЧКА МОГЛА НЕ ТО ЧТО ПОПАСТЬСЯ, А ДАЖЕ ПРИБЛИЗИТЬСЯ К СТОЛЬ ОЧЕВИДНОЙ ЛОВУШКЕ, ЛИШЬ БЕЗМОЗГЛАЯ, НИКЧЕМНАЯ ПРИТВОРЩИЦА!»

 Если бы я увидел в действиях Люка угрозу,  наконец произносит доктор Эрнандес,  то прервал бы сеанс. Я обещал тебе безопасность, и это наш главный приоритет. КСВ часто включает в себя бурные споры, даже разногласия и ссоры, из-за чего обстановка порой накаляется, однако весь процесс от начала до конца находится под наблюдением и контролем. Тебе не стоит волноваться.

 Хорошо.  Я ни на секунду не верю ему, но какой смысл сообщать об этом? Остается надеяться, что я ошибаюсь, а он прав.

 Хочешь еще поговорить о КСВ? Это совершенно нормальное желание.

Качаю головой.

 Ладно,  кивает он.  Отлично. Тогда

 У вас есть дети?  перебиваю я. Вопрос возник у меня вчера ночью, перед сном, и спросить нужно прямо сейчас, чтобы не забыть о нем, когда мы сменим тему.

Доктор Эрнандес хмурит лоб.

 Почему тебя это интересует?

 Вы сказали, что ваша работа помогать детям. Просто хочу знать, есть ли у вас свои,  объясняю я.

 Справедливо,  заключает он.  Вполне логичный вопрос. Нет, у меня нет детей. Для тебя это имеет значение?

Ответ меня слегка разочаровывает: я-то думала, ему придется не по нраву, что я расспрашиваю его о личном, а не наоборот, но, кажется, доктора Эрнандеса это ничуть не задело.

 Мунбим?

Он задал вопрос, шепчет внутренний голос. Для тебя это имеет значение? Скажи правду.

 Да нет,  отвечаю я. Ничего особенного, просто мысли перед сном.  Думаю, можно быть хорошим ветеринаром и не имея домашних питомцев.

Доктор издает сдавленный смешок, на какую-то миллисекунду в его глазах мелькает ужас, а потом он сдается и долго хохочет в полный голос так, что краснеет лицо. Я улыбаюсь, потому что мне приятен этот смех, хоть и очевидно, что смеется он надо мной.

 Прошу прощения,  выдыхает доктор Эрнандес, кое-как успокоившись.  Только не подумай, что я смеялся над тобой. Просто я в жизни не слышал лучшего обоснования того, чем занимаюсь. Надо обязательно запомнить на будущее, чтобы при случае использовать.

 Рада быть полезной.  Я все еще улыбаюсь.  И как же вышло, что вы не обзавелись детьми?

 Моя жена в юности перенесла болезнь,  говорит он, и моя улыбка сползает.  Потом она выздоровела, но с тех пор не может иметь детей.

 Мне очень жаль.

 Ничего, все в порядке,  кивает доктор Эрнандес.  Но все равно спасибо.

 Вы давно женаты?

 А ты сегодня любопытна.

 Вы говорили, задавать вопросы это хорошо.

 Точно, говорил.  Доктор улыбается.  Мы познакомились в колледже. Женаты уже шестнадцать лет.

 Как ее зовут?

 Марион.

 Она красивая?

 Прекраснее никого на свете нет.

 Ну это вряд ли,  прячу улыбку я.  Без обид.

 Без обид.  По лицу доктора Эрнандеса я вижу, что он искренен.  Любовь меняет твое зрительное восприятие. Ослепляет тебя в хорошем смысле. Я смотрю на Марион, и разум может выдать мне объективную информацию о том, что, возможно, она не самая красивая женщина на планете, но это абсолютно неважно. Для меня она красавица.

Я улыбаюсь еще шире. Здорово, наверное, когда есть человек, который так о тебе думает, когда ты знаешь, что на всей Земле он выбрал тебя и только тебя. Но потом я вспоминаю, как отец Джон смотрел на Эсме, Беллу, Агаву и других девочек, и моя улыбка гаснет.

От моего собеседника это не укрывается.

 Мунбим, все хорошо?

 Да, все в порядке.

 Есть еще вопросы или начнем?

 Два вопроса,  киваю я.

 Полагаю, первый касается твоей мамы?

Снова киваю.

 Я отправил запрос руководителю рабочей группы, которая ведет расследование по делу Легиона Господня. Он подтвердил, что запрос получен, но пока ничего не прислал. Как только появится хоть какая-то информация, я тебе сообщу.

 Спасибо.  Что такое «рабочая группа», я не знаю, но благодарна доктору Эрнандесу.  Я вам признательна.

 Я ведь обещал,  отвечает он.  И еще обещал, что не стану тебе лгать.

На это мне нечего сказать, потому что люди сплошь и рядом обещают не лгать, а после обязательно лгут. И если уж даже мне это известно, то доктору Эрнандесу и подавно, ведь он гораздо старше меня и всю жизнь провел среди Чужаков.

 А какой второй вопрос?  интересуется он.

Я делаю глубокий вдох.

 Что меня ждет?

Он хмурит брови.

 Мы вместе будем работать над процессом твоего восстановления, как и говорили вчера, а затем

 Я о другом,  перебиваю я.  Не о том, что будет происходить здесь, в этом кабинете. Что потом?

 Я не совсем

 Вы сказали, со мной хотят поговорить другие люди. Что будет, когда вы дадите на это разрешение?

Мы бесконечно долго смотрим друг на друга. Я заставляю себя не ерзать на диване, а сидеть неподвижно, не отводить глаз и дожидаться ответа.

 Не знаю,  в конце концов нарушает тишину доктор Эрнандес.  Понимаю, мои слова тебя не утешат, и прости меня за это, но моя задача проработать все то, через что тебе пришлось пройти, и постараться подготовить тебя к дальнейшей жизни, как бы она ни сложилась. Прочее от меня не зависит.

 Меня отправят в тюрьму?

«ТЮРЬМА СЛИШКОМ ЛЕГКОЕ ДЛЯ ТЕБЯ НАКАЗАНИЕ!»  взвывает отец Джон, и его вопль эхом разносится в моем сознании.

Доктор Эрнандес вновь хмурится.

 С какой стати?

Паника захлестывает меня с головой.

 Ни с какой,  отвечаю я, стараясь не выдать дрожи в голосе.  Забудьте.

Доктор молча смотрит на меня решает дилемму: зацепиться за мои слова или не реагировать.

 В тюрьму попадают только те, кто совершил преступление,  произносит он.  Есть о чем рассказать, Мунбим?

Да.

Я мотаю головой.

 Уверена?

 Можем сменить тему?  спрашиваю я, ненавидя себя за умоляющие нотки в голосе.  Пожалуйста.

Доктор Эрнандес устремляет на меня внимательный взгляд, затем долго пишет в блокноте.

 Конечно можем,  соглашается он, в конце концов оторвав глаза от страницы.  По-моему, отличное предложение. Я как раз кое о чем думал после нашей вчерашней беседы. Мои слова о важности распорядка вызвали у тебя эмоциональный отклик. Я прав?

Ясен пень.

Киваю. Доктор Эрнандес откидывается на спинку стула.

 Объяснишь причину?

До

Эймос единственный, кому разрешается выходить во Внешний мир. По пятницам он с утра уезжает на красном пикапе, оставшемся после Исхода Дезры, и возвращается пять-шесть часов спустя с полным кузовом фруктов, муки, солярки, бобов, макарон и тяжелых мешков с семенами. Эймос не Центурион, однако он был призван на Истинный путь одновременно с Пророком, поэтому доставка припасов необходимое зло, как говорит Хорайзен,  поручена именно ему: Господь сказал отцу Джону, что Эймос лучше прочих сумеет устоять перед соблазнами греховного мира за стенами Базы.

Сам отец Джон выезжать не может прислужники Змея убьют его при первой же возможности,  однако Внешний мир таит опасность для всех Легионеров, даже самых преданных; он развращает и портит, его тьма просачивается даже в самое невинное сердце. Поэтому, пока мои Братья и Сестры занимаются разгрузкой припасов, отец Джон непременно ведет Эймоса в часовню, чтобы очистить его от скверны, благословить и удостовериться, что тот по-прежнему следует Истинным путем.

Эймос пришел в пустыню много лет назад вместе с Пророком. Он любит повторять, что во Внешнем мире не нашел ничего, кроме отчаяния. Много раз даже не припомню сколько он говорил мне, что отец Джон спас его душу от некоего проклятья и что теперь он не задумываясь отдаст за Пророка жизнь. А я всегда говорю: надеюсь, этого не потребуется.

Сегодняшняя пятница ничем не отличалась от предыдущих. После завтрака все помахали на прощание Эймосу и приступили к своим обязанностям: занялись нескончаемыми делами, благодаря чему жизнь на Базе течет гладко и все члены нашей большой семьи здоровы и счастливы. В этот день я трудилась вместе с Хани на пустыре за восточными грядками: мы выворачивали из неподатливой, твердой земли тяжелые камни и оттаскивали их в кучу позади часовни. Работа не из легких, я жутко устала и взмокла от пота. Из-за этого я плохо соображаю и, хотя небо уже начало темнеть, замечаю отсутствие Эймоса только по пути к себе в комнату, когда Нейт вслух задается вопросом, что могло его так задержать.