Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
А вот еще показательный пример. Для того чтобы сформировать приятное ощущение по отношению к какому-то техническому (мужскому) товару, нам в рекламе показывают рядом с ним полуобнаженное тело девушки. Я не раз слышал неэтичные комментарии по поводу «полуголых баб», которые «в данном случае ни к селу, ни к городу». Думаешь? А вот рекламодатель мыслит по-другому. Он дает твоему подсознанию надежду на обладание этой девушкой через обладание товаром. Глупо? Согласен. Но так работает подсознание отождествляет то и другое. Возмущается твоя логика, твой ментальный центр триединого сознания, а вот у твоего подсознания ушки на макушке: оно уже определило «приятность» полученной информации и ее неразделимость, а точнее ее тождественность. Вас как бы связали приятной эмоцией через эту девицу с товаром.
Механизм синкретической тождественности появляется, я предполагаю, при переходе филогенетического развития животного мира планеты от моноцентричного к бицентричному способу существования. Появившийся операциональный центр сознания, осваивая новые рубежи приложения психики в освоении окружающего мира, оставляет подсознанию ту область деятельности, где оно остается надежным инструментом выживания особи: а именно психосоматику. Через нее подсознание с тех пор, прекрасно справляясь, осуществляет контроль над всем, что происходит с бицентричными существами. А вот что касается трицентричных существ нас с вами, то здесь не все так гладко. С появлением социума с его моралью и законами подсознание очень часто стало входить с ним в конфликт, потому что его конституциональных возможностей хватает лишь на примитивное (слабо дифференцированное) узнавание предметов и явлений, что и ведет к их отождествлению. А отождествление считываемой подсознанием информации на фундаменте трех инстинктов выживания, индивида, рода и вида, вносит и позитивные, и негативные отклонения в процесс онтогенетического формирования психики, т.е. формирования личности. Особенно это касается сильных эмоциональных всплесков, оставляющих мощные энергоинформационные следы в банках памяти физического и астрального тел. И особенно физического, когда «помню, но не помню, что помню».
А теперь об эклектике надсознания, об эклектической его тождественности. Надсознание ищет эту тождественность во всем, с чем сталкивается в процессе освоения жизненно необходимого пространства, ищет с точки зрения творческого процесса, с точки зрения создания чего-то нового из материала окружающего мира и усвоенных некогда энергоинформационных конструктов собственных банков памяти. Ищет через синтезирующиеся в нем идеи, чтобы затем ставить задачи и находить или создавать для их осуществления соответствующие инструменты. Надсознание ищет эту тождественность даже там, где ее, казалось бы, и быть не может. Например, в смысловых противоположностях, когда объединение их приводит к понятийному абсурду. Возьмем, к примеру, оксюморон «горячий снег» из названия романа Юрия Бондарева. Казалось бы, ну, о каком тождестве здесь может идти речь? Оказывается, может: значения слов как бы «размываются», слова перестают нести ту смысловую нагрузку, которая изначально им предопределена. Мы осознаем, что снег с прилагательным «горячий», становится уже фигурой речи. А само прилагательное, теряя свое истинное значение, наполняется многозначностью, которая стремиться объять необъятное, доходя в своем стремлении до смыслового абсурда. Но для крайних форм сознания такой абсурд норма: в подсознании это трансовое состояние при аффектации, а в надсознании трансовое же состояние творения. В надсознании, даже при, казалось бы, абсурдных сочетаниях единиц информации, создается новый «монолитный» образ, который, по сути, является симулякром, чем-то несуществующим до сих пор, поражающим собой сознание наблюдателя. Затем этот образ, если оказывается весьма привлекательным, как бы нисходит до реальной жизни, становится ее частью: мы это знаем, к примеру, по героям многих литературных произведений. И если в первом случае, в подсознании, тождественность лишь функциональная особенность этого центра человеческой психики, то во втором, в надсознании, это уже факт ее осмысленных творческих поисков для создания новых образов, новых энергоинформационных конструктов. В первом готовые образы, которые мы копируем в процессе жизнедеятельности, а во втором создание новых образов из «осколков» готовых и копий, сохраненных в банках памяти.
И в конце статьи хотелось бы коснуться одного из частных случаев проявления тождественности синдрома синкретической тождественности. Он, как ни странно это прозвучит, сродни другому такому частному случаю феномену психики, который известен как садомазохизм. По крайней мере, корни происхождения этих двух частностей кроются в работе первичного сознания, которое локализует информацию о них в двух нижних банках памяти физическом и астральном телах.
В случае с садомазохизмом информация об этих корнях, как неприемлемая для общества с точки зрения морали, чаще вымещается в бессознательное физического тела и капсулируется там, накапливая энергетический потенциал в ситуативно образованном континууме. Переизбыток такой энергии лишает психику душевного равновесия, а значит периодически требует разрядки. В случае же дополнительной локализации такого представления в банке памяти астрального тела информация о нем становится доступной для рационального уровня сознания. И значит обладает постоянным разумным позывом психики к реализации, что также ведет к нарушению душевного равновесия.
В нашем же случае, а это потеря очень близкого человека, причина синдрома синкретической тождественности всегда лежит на поверхности. Но, тем не менее, механизм отождествления и последующего сращивания боли и удовольствия, как бы это странно не звучало, тот же самый.
В чем же суть этого отождествления? Как мы прекрасно понимаем, нормальное состояние человека это стремление к получению удовольствия (приятно) и избегание боли (неприятно). В данном случае спонтанное мышление, опосредованное чувственной памятью астрального банка памяти, предлагает нам удовольствие воспоминание о близком человеке, уже ушедшем. Но воспоминания каких-то деталей, связанных с ним, это теперь и боль боль утраты, боль сожаления о том, чего уже никогда не случится. И все же эти воспоминания нечто очень приятное, как будто дающее возможность восполнить утраченную связь. А еще это некое удовлетворение от того, что болезненные воспоминания не отвергаются, несмотря на обретаемый дискомфорт, что как бы исключает предательство по отношению к источнику воспоминаний через разделение с ним его страданий. Вот здесь как раз сращивание и происходит: человек, переживает одновременно и боль, и удовольствие, отождествляя их.
Если в случае любой другой психической травмы воспоминания осознанны и связаны только с болью, с ее различным проявлением, то, как правило, их повторяемость приводит к забыванию деталей, к структуризации этих воспоминаний, к их все большей и большей принципиализации, что ведет к «размыванию» энергетической подоплеки психического конструкта. А вот в случае соединения боли с удовольствием такой конструкт подвергается (по крайней мере, в течение первого года) все большей и большей рестимуляции через фрактальный механизм разрастания кружева рестимуляторов, что связано с отождествлением сопутствующих воспоминаниям деталей: чем чаще мы их «лелеем», тем чаще они о себе напоминают и тем чаще требуют рестимуляции. Вот так мы умудряемся создавать в себе самих подобную психосоматическую трясину, из которой очень сложно выбраться: особенно человеку, который не представляет, с чем столкнулся, и не имеет возможности получить психологическую помощь. И особенно это касается тех, кто остается с собой один на один, даже если они не интроверты.