Всего за 419 руб. Купить полную версию
Если бы мама знала, чем еще я занимаюсь в UGIF, она пришла бы в ярость.
Изабель аккуратно разложила ножи и вилки по краям тарелок.
Изабель, нам не понадобятся ножи и вилки, невольно вырвалось у меня. Почему я так и не научилась держать рот на замке?
Ты же знаешь, я люблю правильно сервировать стол, встряла мама, прежде чем Изабель нашлась с ответом. Изабель, должно быть, чувствовала, что ею командуют сразу две матери; возможно, сказывалось отсутствие отца дома. Папу отправили в Германию на принудительные работы. Когда мы увидели плакат, призывающий мужчин его возраста, нас охватил ужас. Отец, работающий на бошей. Это было невообразимо. Но однажды утром после долгой ругани, криков, проклятий и хлопанья дверями он ушел. Мы были опустошены и подавлены таким его уходом, но, по правде говоря, потом нам стало как-то спокойней. Вместе с отцом ушли мрачные настроения, скандалы, жизнь как на иголках в ожидании, что он взорвется в любой момент. Мне было интересно, что чувствует мама. Никто никогда не знал, что у нее на душе.
Asseyez-vous, les filles[23]. Придав своему голосу бодрость, мама направилась на кухню. Вернувшись, она поставила большую супницу на середину стола, села на стул и сложила руки в молитве.
Благослови, Господь, пищу нашу. Сохрани нас в безопасности. Аминь.
Мы с Изабель пробормотали «аминь» и протянули маме наши миски. Она разлила половником водянистую желтую похлебку, в которой попадались кусочки картофеля, после чего мы расстелили на коленях салфетки как будто могли пролить хоть каплю.
Bon appétit, mes filles[24].
Bon appétit.
Я положила совсем немного соли, так что, возможно, вам захочется подсолить.
Передай перец, пожалуйста.
Не хотите ли воды? Мама подняла графин, как будто бы с вином, и мы с Изабель протянули ей свои бокалы.
И так мы приступили к обычному ужину, медленно потягивая суп, наслаждаясь каждой ложкой. Я схватила мельницу для соли и покрутила потертую деревянную ручку, наблюдая, как полупрозрачные кристаллы падают в похлебку и растворяются. Как и мы, пытаются стать невидимыми, подумала я про себя.
Изабель понесла ложку ко рту, наклоняя ее так, что водянистый суп пролился обратно в миску.
Так хочется чего-нибудь вкусненького.
Для начала нам нужно избавиться от бошей. Я выудила из супа кусочек картофеля.
Когда это будет? Изабель вздохнула. Они всегда были здесь?
Ей было всего шесть, когда они прошли маршем по Елисейским Полям; теперь, в свои десять лет, она едва помнила время до их прихода в Париж. Мои мысли обратились к Фредерику, моему жениху, которого четыре года назад отправили вместе с другими французскими солдатами защищать линию Мажино. Но ее невозможно было защитить от немецких танков. Фредерик так и не вернулся. Больше всего меня огорчало то, как он уходил на войну: так охотно, с таким энтузиазмом. Такой глупо наивный. Какая пустая трата жизни.
Мне часто снилась еда; мягкое печенье «мадлен», тающее во рту, круассаны, которые я разламывала, растягивая пальцами нежнейшее тесто. В то утро мне снились pains aux raisins[25], когда что-то разбудило меня. Я снова закрыла глаза, надеясь вернуться в сон, но пустой желудок воспротивился. Так что вместо сладких снов я побрела на кухню в поисках нашего «фирменного» кофе цикория с желудями, надеясь, что он облегчит муки голода.
Bonjour, Элиз, поприветствовала меня мама, чмокнув в щеку. Мадам Дюмезон вчера принесла кое-какую одежду; ей надоело, что ненужные вещи занимают столько места в шкафу. Если хочешь, можешь отнести их в UGIF.
Merci, Maman.
Она ответила на мою благодарность легким кивком, но ее губы были поджаты.
Если ты настаиваешь на продолжении своего волонтерства. Она пристально посмотрела на меня. Я знаю, ты думаешь, что помогаешь бедным еврейским сиротам, но эти приюты создали только для того, чтобы следить за евреями, и за тобой будут следить, если ты продолжишь ходить туда.
Я знаю, но у этих детей больше ничего нет, без нашей помощи они умрут от голода.
Просто будь осторожна, Элиз. Нам не нужны неприятности.
Я помолчала, задаваясь вопросом, догадывается ли она о том, что у меня на уме, но потом отбросила эту мысль. Если бы мама знала, то не отпустила бы меня. Я быстро выпила свой эрзац и отправилась в путь с двумя коробками одежды. Свернув на рю Сен-Жак, я увидела группу женщин возле парикмахерской; волосы у всех были убраны под тюрбан. Этот головной убор позволял экономить на мытье головы и выглядел довольно шикарно в некотором смысле. Не то чтобы я сама стремилась к шику наоборот, предпочитала носить короткую стрижку и брюки, что угодно, лишь бы избежать внимания немецких солдат.
Vos papiers![26] Двое патрульных преградили мне путь.
Я остановилась, сердце бешено колотилось. Погруженная в свои мысли, я попросту не заметила патруль.
Oui, messieurs[27]. Я бросила коробки на тротуар и полезла в карман за удостоверением личности. Тот, что повыше, выхватил его у меня. Затаив дыхание, я наблюдала, как он внимательно изучает документ, и ждала, пока мне вернут мою бумажку, но патрульный не торопился.
Что в коробках?
Одежда для UGIF. Я старалась, чтобы мой голос звучал ровно.
Откройте их.
Мои пальцы дрожали, пока я вскрывала картонную коробку, чтобы предъявить ее для обыска. Старший передал напарнику мое удостоверение личности и запустил обе руки в коробку. Струйка пота побежала по моей спине, пока он шарил в ворохе вещей, вероятно, надеясь найти что-нибудь ценное вроде радиоприемника или, может, бумаг, содержащих секретные сведения. Он выглядел разочарованным его цепкие пальцы не наткнулись ни на что, кроме детской одежды.
Напарник вернул мне удостоверение личности.
Пойдем. Он подтолкнул старшего локтем. У нас есть дела поважнее.
Они даже не стали возиться с другой коробкой и оставили меня стоять столбом, а сами пошли прочь, видимо, в поисках более крупной добычи. Я подождала, пока утихнет пульс, прежде чем поднять коробки, но так и обливалась по́том всю дорогу до самого приюта. Почему они остановили меня? Неужели я под подозрением? Или они догадывались о том, что я задумала? Слова мамы звенели у меня в ушах: «Просто будь осторожна, Элиз. Нам не нужны неприятности». Я знала, что подвергаю риску не только себя, но и маму с Изабель, без их ведома или согласия.
С тяжелым сердцем я свернула на рю Клод Бернар. Входная дверь оказалась заперта, и пришлось постучать, чтобы меня впустили. Лия открыла дверь и приняла у меня коробки. Не говоря ни слова, она кивнула в сторону Анаис, склонившейся над двумя маленькими мальчиками. Держась за руки, те стояли возле голой серой стены, местами облупленной. Младший прикусил нижнюю губу, как будто в сосредоточенности, при этом ковыряя отслоившуюся краску. На щеках старшего мальчугана высохшие слезы проложили соленые дорожки, и я знала, что он сдерживает новые потоки ради своего брата. Он смотрел на меня с самоуверенностью взрослого, видимо, уже приняв на себя роль главы семьи.
Как тебя зовут? спросила я.
Исаак.
Сколько тебе лет, Исаак?
Восемь.
А твоему брату?
Четыре.
Я Элиз. Я протянула ему руку для пожатия, обращаясь с ним как с мужчиной, кем он и должен быть. А тебя как зовут? Я повернулась к младшему брату. Он уже убрал руку со стены и засунул большой палец в рот, наблюдая за мной с подозрительностью.
Его зовут Даниель, ответил за него Исаак.
Я дала каждому по леденцу. Исаак сунул свой в карман, едва взглянув на меня. Я предлагала крошечный пластырь на его зияющую рану конфетку за украденное детство, и мы оба это знали. Даниель возился с оберткой, и брат забрал у него леденец, аккуратно снимая липкую бумагу, прежде чем вернуть конфету. По тому, как Даниель запихнул ее в рот и захрустел ею, я догадалась, что он голоден. Я вспомнила о яблоке, что хранила в кармане со вчерашнего дня. Одна мысль о нем унимала остроту голода, который никогда не покидал меня. Я вытащила яблоко, и глаза мальчишек широко распахнулись, что заставило меня задуматься, когда они ели в последний раз. Я протянула яблоко Исааку.