Всего за 549 руб. Купить полную версию
Молодожены потихоньку начали приводить дом в порядок. Их квартирная хозяйка, миссис Вонг, жила во второй половине дома. У нее был один сын, угрюмый подросток с большим родимым пятном на щеке, фиолетовым, как от пролитого портвейна.
Миссис Вонг постоянно жаловалась на него, называя его негодным сыном, и поскольку они поначалу не знали его имени, то между собой называли его просто Негодный. Негодный Вонг водился с плохой компанией и очень редко бывал дома, так что миссис Вонг стала обращаться за помощью к Кенджи. Кенджи ей понравился, потому что тоже был азиатом, а еще он был «рукастым». Он починил все водосточные желоба, отремонтировал крыльцо и перекрыл крышу. Он помогал миссис Вонг ухаживать за крохотным огородиком, а она за это сделала скидку по квартплате и прощала Кенджи его ворон.
Аннабель покрасила стены в детской в красивый небесно-голубой цвет. Она купила полки для книг и сшила занавески на окна. Как-то раз возле мусорного бака в переулке она нашла отличное деревянное кресло-качалку. Одна из боковин качалки расшаталась, а подлокотник был сломан, но Кенджи помог его починить, а на верхней панели спинки кресла она нарисовала симпатичную корову, перепрыгивающую через луну. Они поставили кресло в детскую, и пока Кенджи играл на свадьбах и бар-мицвах, Аннабель сидела там, покачиваясь, вязала и мечтала о будущем. Когда Кенджи приходил домой, он ложился на плетеный коврик у ее ног, и она читала ему спасенные библиотечные книжки. В них было много сказок, стихов и детских считалочек. «Эй, диддл-диддл, кошка и скрипка» Аннабель говорила, что так Кенджи быстрее усвоит английский, и она прекрасно читала вслух, но Кенджи мало обращал внимания на смысл. Скорее, он слушал голос жены, как музыку, а некоторые слова казались Кенджи такими красивыми, что у него слезы выступали на глазах, и он даже начинал аккомпанировать, подбирая мягкие аккорды на гавайской гитаре. Сказки и стишки превращались в песни, и когда малыш в животе подрос, они начали петь ему. Кенджи не знал ни одной из детских песенок, на которых росла Аннабель, и она научила его петь «У Мэри был маленький ягненок», «Лондонский мост рушится» и «Греби, греби, плыви на своей лодке». Перебирая струны, Кенджи повторял за ней слова, пытаясь подладить язык под звуки английского языка, специфичный губной «л» и мягкий округлый «р».
Греби, говорила Аннабель.
Глеби, повторял Кенджи и удивлялся, не понимая, почему она со смехом качает головой.
Ладно, попробуй так: скажи «А-а-а» Теперь закончи звуком «р», как будто откусываешь кусочек сочного шоколадного торта. А-а-а-р. А-а-а-р. Язык должен быть там, где смыкаются зубы, как перед тем, как на него попадает шоколад.
Еще до рождения, плавая в теплом жидком космосе маминого живота, Бенни слышал голоса родителей. Эти загадочные звуки доносились откуда-то издалека, едва пробиваясь сквозь вязкий ритмичный стук материнского сердца. «Греби, греби, плыви на своей лодке, слышал он. Жизнь всего лишь сон».
Ребенок родился в январе. Страна все еще переживала последствия 11 сентября, и Аннабель была рада, что отпуск по уходу за ребенком избавил ее от читки новостей. Несколько месяцев после рождения сына Аннабель и Кенджи не включали телевизор и радио. Они укрылись в своем тихом мирке и подолгу лежали на боку в постели, положив между собой крошечного Бенни, как две круглые скобки вокруг звездочки.
(*)
Свернувшись вокруг малыша, они смотрели на него, приподнимая иногда его ручки и ножки, восхищаясь его пальчиками, животиком, пухленькими стопами, ямочками на локтях, крошечным заостренным пенисом. «Смотри! Смотри! шептали они друг другу. Какой он потрясающий!» Ушки его были как маленькие морские раковины, а кожа нежной, как шелк. Они изучали каждый дюйм его тела, обнюхивая его носами, прижимаясь к нему губами, восхищаясь его видом и запахами его младенческого совершенства. Это был ребенок их мечты. В нем не было никаких изъянов.
Это сделали мы, шептали они, как такое возможно? и это чудесное откровение наполняло их гордостью. Когда они смотрели, как малыш делает первые шаги и учится говорить, внезапная радость успеха ошеломляла их, они хватали друг друга за руки и, затаив дыхание, ждали, что произойдет дальше. Это было их личное «долго и счастливо», и они жили в нем, долго и счастливо.
Бенни
Ну, спасибо. Ничего себе. Знаю, знаю, я сам попросил, но в этот раз информации многовато, тебе не кажется?
В смысле, та часть, которая про меня, нормальная, но не надо рассказывать всему миру про сексуальную жизнь моих родителей. О некоторых вещах лучше молчать особенно обо всей этой истории с ее отчимом. Если бы ты была ее книгой, это была бы другая история, и, возможно, в этом был бы какой-то смысл, но ведь ты моя книга, правда? Но это я так, к слову.
А вот та часть, как я слышал их пение, когда ещё был у мамы в животе, это классно и очень по делу. Иногда мне кажется, что голоса, которые я слышу сейчас, как бы исходят от вещей, существовавших до моего появления на свет. Не знаю, как сказать. Они как случайные фрагменты ненужного кода, которые затерялись в складках моего мозга, но каким-то образом активизировались. Может быть, они есть у всех, а я их слышу из-за своей сверхчувствительности, понимаешь? Мой психолог говорит, что такое может случиться с человеком от горя.
Я начал их слышать не все сразу. Примерно год после смерти отца я слышал только его голос он звал меня, как тогда в крематории, только это было среди ночи в моей спальне. Я просыпался оттого, что слышал, как он зовет меня по имени. Его голос звучал совсем рядом, понимаешь? Снаружи, но и внутри головы одновременно. Я подолгу лежал так в кровати, внимательно прислушиваясь, боясь пошевелиться или открыть глаза, потому что боялся увидеть его, но при этом боялся и не увидеть. В смысле, я все-таки хотел его увидеть, но только живым. Мне не хотелось видеть его мертвым, типа зомби или привидения. Когда я наконец заставлял себя открыть глаза, то ничего не видел, кроме темноты. Я лежал так, прислушиваясь и надеясь, что он скажет что-нибудь еще, но через какое-то время опять засыпал, а утром воспоминание о его голосе смешивалось с остальными снами и забывалось.
К концу того первого года его голос стал слабее, и я уже не часто его слышал. Куда он подевался? Однажды я пошел его искать. Раньше коробка с его пеплом стояла внизу рядом с его пластинками, но потом мама ее переставила, и мне пришлось перерыть весь хлам в ее спальне, пока я не нашел эту коробку в дальнем углу шкафа. Я решил, что маме все равно, поэтому взял коробку и поставил ее на книжную полку в своей спальне, рядом со старинным глобусом Луны. Когда я был маленьким, папа подарил мне этот глобус, чтобы рассказывать о Луне. Внутри глобуса была лампочка, и эта луна светилась, когда ее включали, но она уже давно сломалась. Отец много раз обещал мне, что починит луну, но так и не починил. А в ту ночь, когда я положил его пепел рядом с луной, она вдруг начала мерцать: вспыхивать и снова гаснуть. Странно, правда? Я в это время спал и проснулся от этих вспышек. Сначала я очень испугался, но потом подумал, что это, наверное, дух отца пришел сдержать свое обещание и пытается починить лампу, и успокоился. После этого, каждый раз, ложась спать, я желал отцу спокойной ночи и крутил луну, чтобы глобус поворачивался к его коробке какой-нибудь другой стороной. Мы с ним раньше так играли, крутили луну, кто куда попадет, и ему нравилось попадать на «темную» сторону, потому что он был художником. Это он так говорил. Я не очень-то понял, что он имел в виду. Отчасти я, наверное, надеялся, что он еще придет во сне поговорить со мной, но потом, когда начались другие голоса, я сдался. Они так шумели, что голос отца я уже не мог расслышать.