Всего за 199 руб. Купить полную версию
«Что вы делаете?!» кричу я, захлебываясь ужасом, но из разорванного криком рта ни звука, они меня не слышат и уводят его все дальше и дальше. «Мы в плену, говорит кто-то рядом, оставьте свои иллюзии»
«Нет, нет, передайте хотя бы носки», я рвусь из чьих-то рук, меня кто-то держит, но я не вижу кто вокруг внезапно становится пусто, и я слепо топчусь на месте, натыкаясь на странные прозрачные стены. Он там, за стеной, покорный, молчаливый. Не отдам! Я бросаюсь на скользкую стену, она будто изо льда и воткнувшись в нее всем телом, я вижу, что стена начинает таять от моего тепла и уже вот-вот, еще чуть-чуть, пока его совсем не увели Да кто-нибудь, помогите же! Носки-то передайте!
Ань, ты чего?! Муж осторожно трогает меня за плечо. Какие носки? Кому передать?!
Я вздрагиваю, открываю глаза и понимаю, что это был всего лишь сон. И граница между сном и явью оказалась зыбкой. Какие-то непонятные люди, почему-то плен Плен?
Мне нужно освободиться, как из плена, от иллюзии вселенской значимости для собственного сына? Там, во сне, это не удалось. И в жизни не удается. Потому что
Даже кричим мы вместе: еще не родившийся мой сын и я. Я это явственно слышу его крик внутри себя. Ребенок вопит оттого, что страшно и больно, я оттого, что страшно и больно ему. А когда просто страх и боль умножаются на страх и боль в квадрате, и я понимаю, что этого ужаса нам все-таки не вынести, ребенок вдруг, как пловец со стартовой тумбочки (так и представилось!), отталкивается ножками и вплывает в этот мир. Берет старт, словом. Одна, две, три минуты новой жизни и они уже не сравнимы с той вечностью, до которой их растягивает адская предродовая мука, они словно бегут вперегонки, легкие такие, невесомые, и только в теле моем отдаются уже затихающей болью. Вот и кончилось все, слава Богу.
Смотрите, мамаша. Мальчик!
Фиолетовая тряпочка, повисшая в руке акушерки и издающая слабое попискивание я же явственно слышала его зычный голос внутри себя! и это мой ребенок?! Это кусочек моей ткани, крови, сосудов, моей жизни! Это моя Вселенная, мое бессмертие, это Мысли путаются, громоздятся, сталкиваются одна с другой, а я остаюсь свои положенные два часа в родовой и еще не понимаю, что эти часы самые легкие и беззаботные из всей моей будущей жизни. Вокруг суетятся, измеряют мне давление, спрашивают телефон мужа, а мы с сыночком лежим, как в нирване, уже разделенные природой, но еще не разлученные людьми.
Когда я рожала старшего своего ребенка дочь Машу, УЗИ в те времена не было, и кто родится, мы могли только гадать. Но знали точно если это будет девочка, мы назовем ее в честь моей умершей мамы. Для сына имя даже не придумывали. Перебирали много, но ни одно мне не нравилось. Поэтому, когда Машка родилась, я ни капельки не удивилась, будто знала точно, что наше семейное имя снова к нам вернется. Когда же я поняла, что беременна во второй раз, у меня снова не было сомнений я также абсолютно точно знала, что родится сын. И моя интуиция меня не подвела на УЗИ, которое к тому времени уже появилось, врач углядел мальчика
Снова я увижу своего сына лишь через сутки. Замотанный по уши в серую, накрахмаленную до жестяного грохота минздравовскую пеленку, он спит глазки прикрыты, дыхание струится тончайшим волоконцем, не сразу и почувствуешь. Махонький, меньше трех килограммов, он не проявляет ни малейшего желания перекусить. И уж, конечно, не понимает, что маме без его помощи очень-очень плохо! С первых дней уходит от ответственности Чтобы спасти меня от мастита, врач догадалась принести двух отказничков и весом и ростом побольше моего «заморыша». Вот так я их неделю и кормила всех троих.
«Забрать бы», внезапно подумала однажды. Нет, первым об этом заговорил муж в шутку, правда, несерьезно как-то. «Давай, говорит, возьмем их себе». Я недоверчиво покачала головой:
Не отдадут На таких славных очередь.
Не решилась
«Простите меня», думаю я, наблюдая, как заворачивает медсестра мою крохотулю в милые, домашние пеленки, как виновато суетится муж, обнаруживший в последнюю минуту, что забыл дома мои туфли. Как сама я, глядя на себя, будто со стороны, шлепаю в кожаных тапочках сорок второгого размера, сажусь в такси, беру на руки сына, а Кто же будет ИХ кормить? Что, вот так все и закончится?
Ты чего? беспокоится муж. Плачешь, что ли? Болит что-нибудь?
«Болит, думаю я. Душа».
Как я провожу эксперимент по «выращиванию» дочери, а сын впервые заявляет о своих желаниях
Душа сплошная засохшая рана. Поскребешь ногтем и всплывет на поверхность боль, точно мусор в весенней луже. И будет мучать меня еще долго, хотя со временем боль притупится и уйдет за краешек сознания, как уходит за тонкую струну горизонта палящее солнце, и земля погружается в спасительную прохладу ночи. Так и я погружаюсь в повседневные хлопоты, они возвращают меня к действительности и не дают заняться самобичеванием и самоедством, когда я все-таки осознаю свою слабость и неспособность принять очень сложное, но излечивающее душу решение. Потом, много лет спустя, я расскажу об этом случае священнику, и он мудро и просто объяснит мне, почему именно тогда не случилось то, что случиться просто не могло. Потому что мне было предназначено другое испытание, только и всего.
Первые дня два мелькают мимо нас, как страницы отрывного календаря, мы словно завихрены в каком-то эйфорическом угаре в ритм еще не вошли, что вокруг происходит не до конца понимаем, и какие-то домашние повседневные хлопоты еще не потянулись своей однообразной унылой чередой, словом, пока у нас праздник. Мы все муж, шестилетняя дочь, удачно приехавшая в командировку в наш город моя сестра, дружно игнорируя повседневную рутину, собираемся вокруг маленького кулечка и с умилением взираем на сморщенное крошечное личико мальчика, мирно посапывающего в своей кроватке. Все дела по боку, дайте насмотреться на это чудо: еще девять месяцев назад это был невзрачный головастик с хвостиком, который ну и дальше по учебнику биологии, всем понятный процесс. А сейчас настоящий мальчик-с-пальчик, серьезно наблюдающий за нашими восторженными телодвижениями и рукомаханиями, словно пришелец-инопланетянин, заброшенный в наш дом и снисходительно принимающий восторги чудных землян: «Да ладно, я к вам надолго, не в гости, вы еще ко мне привыкнете!»
Расти, сынок, скорее, с умилением произносит муж, на рыбалку с тобой пойдем
Мне смешно я честно пытаюсь представить своего малыша с удочкой в руках, но это получается плохо. Мне кажется, что день, когда он встанет на ножки и возьмет что-то в свои ручки, страшно далек, и вообще наступит ли оно когда-нибудь, это время, если твоя жизнь спрессована в сплошной пеленко-кормежно-стирально-бессонно-плакательный процесс. И кажется, что это будет вечно
Впрочем, рядом бегает «доказательство» быстротечности времени моя шестилетняя дочь Маша, первый месяц после рождения которой показался мне бесконечным и даже довел меня до кощунственной мысли, промелькнувшей в воспаленном после операции на груди мозгу: «А зачем мне все это было нужно?»
Рожать я приехала из города в большой поселок к свекрови. Мама моя уже два года как умерла, я жутко боялась остаться без помощи больше никаких родственников у меня не было. Да и роддом этот поселковый пользовался популярностью даже среди горожанок. Сюда ехали рожать «по блату», ибо в те годы роженицы могли лежать и в коридорах, ни одно дите не выписывалось из роддома без стафилококка, а про сам процесс рассказывали ужастики почище сегодняшних триллеров и младенцы на пол шлепались по недосмотру, и к женщинам часами не подходил никто, и они справлялись сами, по старинке, разве что пуповину не перегрызали, и хамства хватало, вроде «как в кровать к мужику прыгать это ты знаешь, вот и нечего теперь орать, потерпеть могла бы», ну и еще масса интересных деталей, которые леденили душу.