Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Шаманское посвящение символизировало рождение нового человека. Поэтому важное место на нём занимали почтенные старик и старуха в роли «отца» и «матери» посвящаемого. Также в церемонии активно участвовали девять ловких и сильных юношей из кандидатов в шаманы. Вёл обряд старый опытный шаман, облачённый в свою шаманскую одежду и оснащённый всеми атрибутами. После церемонии он назывался «отцом», учителем молодого шамана, поскольку для успеха на шаманском поприще требовалось учиться не только на небе у шамана-предка, но и на земле у шамана-человека.
С наступлением сумерек проводилось камлание-призывание духов-предков. Затем следовало омовение и освящение шаманских атрибутов старого шамана и посвящаемого. Весь ритуал длился девять дней. Кандидату вешали на шею зеркало-толи, давали трости, плётку, прочие ритуальные вещи, исключая бубен, и он начинал демонстрировать своё искусство. Одним из важных показателей профессионализма было умение ловко взбираться на берёзы, перепрыгивать с одной на другую, сползать вниз подобно белке. [31, с. 6769]
На церемонии посвящения шаман давал перед жителями улуса и участниками обряда шаманскую клятву, которая передавалась из поколения в поколения. Вот примерный перевод её на русский язык: «Совершив данный обряд посвящения, получив благословение быть шаманом, даю клятву: младенцам быть покровителям, а сиротам отцом; бедных, больных не обходить, вознаграждением не прельщаться; чужеродных не чуждаться, единокровным не угождать; к больному пешком пойти, а к бедному и на волах ехать; большому заработку не радоваться, а малому подарку не гневаться; глядя на ладони печальному, ворожа измученному на бараньей лопатке, смертью их не пугать, без их посул (мне) коня и коровы посильную помощь им оказывать, об увиденном мною заяне, о просящих жертвы от больного духах без утайки сказать; если богатый будет просить от меня помощь, не буду радоваться, если бедный обратиться, не обижусь; богатому благотворителю не буду угождать, а подарком бедного не буду гнушаться; жирным мясом и крепкой водкой не буду соблазняться, о судьбе больного правду без утайки расскажу Пусть эту клятву мою сам Эрлик-Хан слышит, отец высокого неба узнает и мать широкая земля свидетельствует. Если я эту клятву исказил, и я её нарушу, пусть двери мои закроются навеки и дымоход дома заглохнет; пусть огонь в очаге моей юрты потухнет, опорные столбы моей юрты расколются; пусть волосы мои выпадут, а ноги сгниют; пусть всё, как сновидение, будет забыто, как загадка, затеряется, как сказка, из жизни сгинет». [57, с. 27]
Первое посвящение завершалось пиром, устроенным на средства посвящаемого шамана. Последующие посвящения проходили подобным образом с обязательным «очищением-омовением» посвящаемого. На первом посвящении оно было «сухим»: раздетого шамана хлестали связкой трав, вынутых из кипящей воды, доставленной из девяти целебных источников-аршанов. На втором посвящении новый шаман «омывался» кровью жертвенных животных. И только на девятом посвящении совершалось омовение водой, означавшее рождение новой шаманской сущности. А шаман становился нойтон-шаманом, «мокрым шаманом». Прошедшие все девять посвящений шаманы получали звание «заарин», самое высокое духовное шаманское звание. На девятом посвящении покровителю шаманов Тэхэ-Шара-Манжилаю снова приносился в жертву козёл.
Онгоны
Понятие «онгон» имеет несколько значений. Это духи предков-основателей какой-либо отрасли труда; душа шамана или прославившегося человека, выступающая в качестве личного защитника от злых духов; божество, на произношение имени которого наложено табу; изображения духов, сделанные из дерева, меди, серебра, шкурок животных, нарисованные на материи или бумаге. В каждой бурятской семье имелись семейные онгоны. Их почитали, как святыню, молились им, «кормили», выпрашивая благоденствие, здоровье, долголетие потомству. Семейных онгонов изготавливали в течение длительного времени во время специального обряда. Хозяин юрты приглашал большое количество человек, которые мастерили изображения, пели, танцевали, а потом угощались. После изготовления онгона приглашённый шаман его «оживлял», «давал дыхание». Приводили козла или барана, под мышкой ему делали разрез и в рану вставляли изображение онгона, оставив на некоторое время в живом теле животного. Затем онгона ставили на коврик, животное закалывали и кусочек его аорты клали рядом с онгоном. Шаман дотрагивался своей тростью до онгона и падал. Через несколько мгновений он поднимался, изображая «оживление» онгона. И только после этого начинал камлать. [31, с. 71]
Бурятские семьи имели настолько много онгонов, что при перекочёвке требовалось несколько мешков, чтобы их уместить. «Поставляемый посреди кибитки, и, следовательно, в почтеннейшей её части, должен быть Заягчи, верховный творец Заягчи, верховный творец счастья. Поставляемый около дверей должен быть Эмэгэлджи, хранитель стад и преимущественно молодого скота, в кибитке поставляют буряты Чангату, имя этого идола значит имеющий (белого) зайца Кажется, этот уважаемый идол был покровителем звероловства, а может быть и войны. Впрочем, известны по именам и ещё некоторые онгоны, как-то: Хаянайки, что значит находящийся подле дверей; Нохайту, которому посвящали собак; Барас-эбуген (барс старик), считавшийся обжорой», описывал иерархию бурятских онгонов признанный специалист по бурятскому шаманизму, учёный-историк, этнограф, доктор исторических наук, Заслуженный деятель науки Бурятской АССР Т. М. Михайлов (19292009). [61, с. 236]
Особенно бережно и учтиво буряты относились к онгону Заяши, покровительнице детей. До трёх лет ребёнок полностью принадлежал Заяши. Она ухаживала за ним, по утрам умывала личико, и ребёнок всегда просыпался свеженьким и чистеньким. Когда ребёнок во сне улыбался, то родители знали, что с ним разговаривает Заяши. Если малыш начинал во сне плакать, значит, Заяши отлучилась, и сейчас малыша пугают злые духи. Пока ребёнок принадлежал Заяши, он воплощал собой нечто священное, подобное божеству-бурхану. Буряты никогда не ругали своих детей. У них существовало табу перешагивать через ребёнка, проносить над его головой что-нибудь грязное, осквернять детскую одежду, резать её или отдавать кому-нибудь чужому. «Благодаря подобным представлениям, у монголоязычных народов было развито мягкое, бережное отношение к детям, что отмечается и сейчас», отмечала в монографии «Доламаистские верования бурят Г. Р. Галданова (19422001), бурятский учёный-буддолог, этнорелигиовед, старший научный сотрудник Института монголоведения и буддологии БФ РАН. [31, с. 4546]
Самыми древними онгонами были «пять почётных»: соболь, белка, горностай, хорёк и заяц, посвящённые предкам-тотемам. В Тункинском крае особым почётом пользовался онгон соболя, Булгата-онгон, от которого зависела добыча шкурок этого зверька. Соболя называли «хуиииунн», «уважаемый, ценный зверёк». После удачной соболиной охоты лучший мастер снимал шкурку соболя, из которой готовили соболиное гнездо. В него укладывали тушку зверька, придавая ей положение спящего. На ногах соболя подрезали жилы, а в нос засовывали хвост. Таким образом, в будущем соболь не мог убегать от охотника и чуять его приближение. Вернувшись с охоты, гнездо с соболем крепили высоко на дереве. [61, с. 7576]
О появлении Булгата-онгона рассказывает легенда тункинских бурят. «Булгата-онгон была прежде большая шаманка у минголов. Утха (род) её Шошолок. Эта шаманка была сильнее всех шаманов и шаманок. Имя её Хан-Хамакша-Утодой. У нея был муж Бурхи-зарин и сын Буша-зарин. (Зарин шаман). Желая испытать чубарого коня, она поднялась с ним на вершину горы Шарсын. Тогда конь, осердившись, говорит: Ты хотела меня испытать, поднимусь ли я на вершину этой горы. Я не только могу подняться на вершину этой горы, но могу даже вознестись к своим Шарайцам на Шара-Хасар-Тэнгэри (Желтощёкоё Небо) . Сказавши так, он вознёсся, оставив шаманку на вершине горы. После этого шаманка поймала скачущего по вершине елей чёрного соболя и на нём спустилась с вершины горы. Шаманка эта, после смерти, сделалась Булгат-онгоном. Сейчас оногон этот есть в каждом бурятском доме. В прежние времена оногон делали на соболе, теперь же заменяют соболя ушканом (зайцем), но всё-таки втыкают в него носик соболя». [96, с. 124]